Алина научилась не слышать свекровь. Утром — «опять дети шумят», днём — «ты плохо вытир...
Алина научилась не слышать свекровь. Утром — «опять дети шумят», днём — «ты плохо вытираешь пыль», вечером — «мой сын заслуживает лучшей жены». Мария Ивановна говорила это даже когда Дмитрий был дома, но он чаще молчал, усталый после учений, а потом снова уезжал в командировку. Алина работала медсестрой в поликлинике, сама водила Игоря в сад, кормила Веронику, покупала продукты и всё равно чувствовала себя чужой, которую терпят из милости. Они жили в трёхкомнатной квартире свекрови, потому что Дмитрий надеялся, что мать поможет с детьми. Не помогла. Помогать — значит давать советы, кричать и считать чужие деньги. Зимний вечер начался обычно. Уложив Веронику, Алина пошла проверить Игоря. Мальчик заснул, не закрыв холодильник. Дверца стояла распахнутой, из морозилки валил холодный туман. Алина тихо закрыла её и вдруг услышала сзади: — Что я вижу! Сын растёт транжирой — как ты и твои дармоеды! Мария Ивановна стояла в халате, скрестив руки. Её голос срывался на визг. Алина попыталась успокоить свекровь: «Это просто случайность, я уже исправила». Но ту уже несло. — Ты приходишь в мой дом, плодишь детей, жрёшь мой хлеб, а теперь ещё и технику портите! Вон отсюда! Немедленно! Алина замерла. Заплакала проснувшаяся Вероника. В коридор вышел Игорь, тёр глаза. — Бабушка, прости, я забыл… — Замолчи, маленький нахал! — Мария Ивановна шагнула к Алине. — Собирай манатки и убирайся! Или я позвоню в полицию и скажу, что ты самовольно заняла жилплощадь. — Но у нас нет другого жилья, Дмитрий скоро приедет… — Дмитрий будет жить со мной. А ты мне не нужна. Вон! Она вытолкала их в прихожую, швырнула куртки. Рыдающую Веронику Алина закутала в одеяло, Игоря — в пуховик. Хлопнула дверь. На улице было минус двадцать. Автобусы уже не ходили, в кармане — триста рублей и ключи от чужой квартиры, которые теперь стали бесполезны. Алина взяла детей за руки и пошла к вокзалу. Там, в зале ожидания, они сели на пластиковые кресла. Вероника уснула у мамы на руках. Игорь молча смотрел на табло, потом спросил: — Мам, мы теперь бездомные? — Нет, милый. Мы найдём дом. Утром Алина сдала обручальное кольцо и серёжки в ломбард. Денег хватило на еду и на комнату в общежитии — спросила у кассирши. Комната была крошечная, с железными кроватями и общим туалетом в конце коридора, но зато своя. Алина кормила детей кашей, искала работу поближе, а вечером позвонила Дмитрию. Он приехал через три дня. Выслушал, побелел и ушёл к матери. Вернулся через час — злой, с твёрдым подбородком. — Она отказалась извиняться. Сказала, что я трус, который променял мать на «простушку». Выгнала меня со словами, что мы все трое ей больше не дети. Дмитрий обнял Алину, прижал к себе детей. — Прости меня. Теперь я с вами. Снимем квартиру. Они сняли однокомнатную квартиру на окраине. Дмитрий нашёл работу в гражданской охране, Алина устроилась в частную клинику. Постепенно жизнь вошла в колею. Игорь перестал запинаться. Вероника назвала Дмитрия «папа» (раньше он был «дядя Дима»). Вечерами они пили чай на кухне и смеялись. И Алина впервые за годы почувствовала, что дом — это не стены, а люди рядом. Мария Ивановна звонила сыну, но он клал трубку. Она оставляла сообщения: «Я умираю», «Вы меня бросили», «Что скажут соседи». Но не приезжала. Полтора года прошли незаметно. В мартовский вечер, когда Алина мыла посуду, в дверь позвонили. На пороге стояла Мария Ивановна — постаревшая, сжавшаяся, в старом пальто. Она посмотрела мимо Алины — на Игоря с книжкой, на Веронику с куклой. — Здравствуй, — голос свекрови дрожал. — Я… я поняла, как была неправа. Прости меня ради Бога. Я совсем одна. Мне не с кем даже словом перемолвиться. Прошу вас, вернитесь. Или позвольте хотя бы видеть внуков, приходить… Алина поставила чашку. За спиной вырос Дмитрий — молчаливый, ждущий её решения. — Мама, я долго думала о том дне, — медленно сказала Алина. — О том, как ты выбросила нас на мороз без денег. Ты не просто поссорилась со мной — ты хотела нас уничтожить. Я не держу на тебя зла. Но и простить не могу...