Дверь поддалась непривычно легко. Елена Петровна шагнула внутрь и замерла. Вместо привы...
Дверь поддалась непривычно легко. Елена Петровна шагнула внутрь и замерла. Вместо привычных желтоватых обоев в цветочек и запаха бабушкиного пирога её встретил стерильный холод глянцевых панелей. Кухня, которую она любовно обживала тридцать лет, превратилась в операционную из фантастического фильма: сталь, стекло, неоновая подсветка и ни одного крючка для любимого фартука. — Нравится? — Виктор возник в дверном проёме, довольный, как мальчишка. — Полтора миллиона, мам. Итальянская мебель, встроенная техника. Это теперь инвестиция, а не халупа. Елена Петровна провела рукой по столешнице. Холодно. Абсолютно безжизненно. — Витя, зачем? Я же просила не трогать здесь ничего. Здесь каждый уголок… — Здесь была старость! — перебил сын, и в его голосе прорезались стальные нотки. — Мам, давай начистоту. У меня проект «горит», нужны оборотные средства. Банк под залог этой квартиры даст отличную ставку. Но чтобы оценка была высокой, нужен был «ремонт под статус». Он выложил на стеклянный стол папку. — Договор дарения. Просто подпиши. Ты же понимаешь: сейчас это актив, а завтра — пустой звук. Я тебя «защитил», вложил деньги, чтобы квартира стала ликвидной. Не будь с «нищенским мышлением», это же ради общего будущего. Елена Петровна смотрела на сына и видела не родного человека, а расчетливого бухгалтера, который вычислял стоимость её доверия. Он не «подарил» ремонт — он арендовал её право на дом, пытаясь обменять душевный покой на бетонные метры. — Ты считаешь, что я ничего не стою, если меня «упаковать» в дорогой пластик? — тихо спросила она. — Ты не понимаешь рынка! — Виктор раздраженно взмахнул руками. — Подписывай, у меня завтра сделка. Или ты хочешь, чтобы я потерял всё? Елена Петровна медленно налила воды в новомодный смеситель. Руки не дрожали. — Виктор, ты пришел в мой дом, выкинул мою жизнь в мусорный бак и решил, что можешь диктовать мне условия. Этот «хай-тек» — не мой подарок. Это твоя попытка меня купить. Она подвинула папку обратно к нему. — Я ничего не подпишу. Если тебе так дорога эта красота — вызывай рабочих. Пусть сдирают свои панели, выдирают плитку и забирают свои полтора миллиона. Возвращай мне мои обшарпанные стены. — Ты с ума сошла?! — взревел Виктор. Лицо его побагровело. — Я не буду это демонтировать! Это деньги! — Тогда это просто мусор, — отрезала она. — Который мне здесь не нужен. Виктор смотрел на мать, и в его глазах медленно угасала надежда на лёгкую добычу, сменяясь животной злобой. Он швырнул бумаги на пол, обронил пару проклятий в адрес «дремучей старости» и с грохотом захлопнул дверь. В квартире воцарилась оглушительная тишина. Елена Петровна стояла посреди чужой, сияющей кухни. Ей было неуютно, но внутри, там, где раньше ныло от тревоги за сына, разлилось странное, чистое спокойствие. Она осталась в своей квартире. Она осталась собой. А стены… стены она со временем перекрасит. В свой цвет.