ЗАКЛЯТЫЕ СОСЕДКИ
ЗАКЛЯТЫЕ СОСЕДКИ Есть у нас в Заречье две женщины — Полина и Зинаида. Дома рядышком, только забор разделяет. И сколько я тут фельдшером работаю — почти сорок лет — столько они и воевали. У кого петух голосистее, чья картошка крупнее. Даже за пенсией в разные дни ходили, чтоб не столкнуться. У Полины дочь Вера — начальница в городе. Приезжала редко, но с полными багажниками. Мать любила, только любовь у неё была начальственная: ремонт сделает, конверт с деньгами сунет — и умчалась. И вот случилась беда. Февраль, гололёд. Полина поскользнулась у колодца — тяжёлый перелом голени со смещением. Больница, гипс, два месяца лежать. Вера привезла мать в деревню, хотела сиделку нанять — да где ж в нашей глуши найдёшь? Неделю покрутилась, другую. Утки выносить, печь топить, а телефон рабочий разрывается. Измоталась вся. А Полина от своей беспомощности сохнет на глазах — для деревенской женщины обузой стать хуже смерти. И вот захожу я — чемоданы стоят. Вера вещи складывает. — В пансионат оформляю, — говорит, а голос дрожит. — Хороший, частный. Не могу я здесь сидеть, у меня контракты горят. Полина лежит, к стене отвернувшись. По щеке слеза ползёт, а сама шепчет: «Согласна. Вере работать надо». И тут скрипнула калитка. Зинаида. В фуфайке, валенках, с узлом из простыни. Заходит, глянула на чемоданы — и как рявкнет: — Это что за проводы зимы? Вера про пансионат объясняет. А Зинаида молча подходит к чемодану и вытряхивает всё на пол. Кофты, юбки — кучей. — Ты, девка, в своих бумажках ослепла! — голос у Зинаиды тихий, но страшный. — Мать в казённый дом? Да она там без двора, без воздуха, без… меня, дуры старой, через неделю зачахнет! Вера всплеснула руками: «А что делать? Я одна у неё!» И тут Зинаида развязывает узел. А там — подушка перьевая, одеяло байковое, ночнушки, банка варенья. — Не одна она, — говорит и смотрит на Полину. — Подвинешься, старая перечница. Кровать широкая, вдвоём поместимся. Полина медленно повернула голову. Губы трясутся. — Зинка… ты чего удумала? Куры у тебя не кормлены… — Кур к твоим перегоню. Подерутся — привыкнут. Я, Верочка, тут поживу. Уколы Семёновна будет ставить, продукты автолавка возит. А ты езжай, деньги зарабатывай. Вера закрыла лицо руками и заплакала. Вся её усталость, страх за мать — в этих слезах. — Тётя Зина… вы правда сможете? — А то! Я ей, заразе, не дам расслабиться. К лету сама на огород поползёт, лишь бы я клубнику не прополола! И тут Полина — впервые за два месяца — улыбнулась. — Клубнику тронешь — костылём огрею. Вера вещи по шкафам разложила, машину отменила. Обняла Зинаиду так, что та закряхтела, и уехала. К лету Полина с палочкой по двору ходит. Зинаида гоняет: «Чего расселась? Лук перебирать кто будет, Пушкин?» Полина ругается, палкой грозит, но глаза-то живые! Вера теперь каждые выходные приезжает. Чай пьют на веранде втроём, слушают, как старухи друг друга подкалывают. Вот такая она, жизнь. Думаешь — пропасть между людьми, глухая стена. А это не стена — калитка, просто ржавая давно.