«Кто не работает, тот не ест!» — заявила свекровь, убирая тарелку.
«Кто не работает, тот не ест!» — заявила свекровь, убирая тарелку. — Надень, не позорься. Твои джинсы в обтяжку для города хороши, а здесь люди делом заняты. Мне в лицо полетел комок серой ткани. Я машинально поймала его. Это был халат — старый, байковый, с въевшимся запахом сырости и, кажется, мышиного помета. На локте зияла дыра, зашитая черными нитками через край. — Валентина Захаровна, я в своем останусь, — я положила эту ветошь на край скамейки. — У меня спортивный костюм с собой. Свекровь поджала губы. Она стояла на крыльце своей дачи: руки в боки, взгляд сканирующий, ищущий изъян. — Ишь, цаца, — процедила она, не глядя на меня, а обращаясь к моему мужу. — Паша, ты погляди. Я к их приезду готовилась, халат постирала, а ей, видите ли, фасон не тот. Павел, который еще минуту назад бодро тащил пакеты с продуктами из багажника, тут же потупил взгляд. — Оль, ну правда. Маме приятно будет. Надевай, жалко тебе, что ли? Тут же все свои. Я посмотрела на мужа. В его глазах читалась привычная мольба: «Сделай, как она хочет, только бы не было скандала». Мы женаты три года, и все три года я играла в эту игру под названием «Уважай старших». — Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. — Ради тебя. Через три часа я уже не чувствовала ни ног, ни спины. Солнце, которое утром казалось ласковым, теперь жарило нещадно. Пот заливал глаза, перемешиваясь с пылью. Валентина Захаровна выделила мне «женский фронт»: три бесконечные грядки с морковью, которые заросли лебедой по пояс, и кусты крыжовника. Колючего, как характер свекрови. — Тщательнее, Оля, тщательнее! — доносился её голос с террасы. — Сорняк с корнем рви, а не верхушки щипай! Я проверю! Сама она на огород не вышла. «Нехорошо мне», — коротко бросила она и устроилась в плетеном кресле с кроссвордами. А Павел... Павел «занимался мужской работой». Это означало, что он полчаса лениво постучал молотком по покосившемуся забору, а теперь лежал в гамаке в тени яблони. В одной руке у него была бутылка холодного кваса, в другой — смартфон. Оттуда доносились звуки игры — он спасал виртуальный мир. — Паш, — я разогнулась, чувствуя, как хрустнул позвоночник. — Может, поможешь? Я одна до заката не управлюсь. Крыжовник еще собирать... Он даже не повернул головы. — Оль, ну не начинай. Мама сказала — женская работа. Я устал, я всю неделю баранку крутил. Дай человеку расслабиться. Я сжала в руке пучок колючей травы. Хотелось швырнуть его прямо в этот безмятежный гамак. Но я промолчала. Снова. К шести вечера желудок начало сводить судорогой. Мы не обедали — свекровь сказала, что «перекусы только портят аппетит перед ужином». Я закончила с морковью, собрала два ведра ягоды, сильно исцарапав руки, и поплелась к дому. На террасе было прохладно. Стол был накрыт накрахмаленной скатертью. Посредине дымилась огромная сковорода с жареной картошкой на сале. Рядом — запотевший графин, малосольные огурчики, зелень. Запах стоял такой, что кружилась голова. Павел и Валентина Захаровна уже сидели за столом. Муж накладывал себе вторую порцию, щедро поливая сметаной. — О, закончила? — он кивнул мне с набитым ртом. — Садись, картошка — во! Мама умеет. Я молча подошла к умывальнику, смыла с рук черную грязь, вытерла их тем самым вонючим халатом и села за стол. Потянулась вилкой к сковороде. И тут случилось то, чего я никак не ожидала. Сухая, морщинистая рука свекрови перехватила мое запястье. Крепко, неприятно. — Куда? — голос Валентины Захаровны стал жестким. — Поесть, — я опешила, глядя на неё. — Я голодная. — А ты заслужила? — она отпустила мою руку, но отодвинула сковороду на другой край стола, поближе к Павлу. — Я ходила проверяла. На грядках халтура. Корешки остались. А крыжовник? На нижних ветках ягода висит...