Аня сошла с автобуса на пыльную обочину, прижимая к груди фанерный чемоданчик, перевяза...
Аня сошла с автобуса на пыльную обочину, прижимая к груди фанерный чемоданчик, перевязанный верёвкой. За спиной — тощий рюкзак. Конец апреля, но ветер ещё по-зимнему злой. Деревня встретила её запахом навоза и сырой земли. Председатель Николай Степанович оглядел её с сомнением: худая, стриженая, в казённой куртке. Но направление сунул, комнату в общежитии дал. Работать поставил дояркой. Местные бабы встретили настороженно. «Городская, небось, через неделю сбежит», — шептались за спиной. Но Аня вставала в четыре утра, таскала вёдра, чистила стойла, не ныла. Когда зоотехник слёг, сама составила рацион. Когда у Галины радикулит прихватило, подменила без разговоров. Через месяц её перестали звать «городской». Стали — «наша Анька». Летом вернулся из института сын председателя — Дима. Высокий, холёный, в наглаженной рубашке. На ферму зашёл как на экскурсию. Аня как раз вычищала кормушку. Он скривился: «Вот уж кого сюда занесло — детдомовская». Услышала — не смолчала: «Зато не боюсь руки запачкать, товарищ агроном». Глаза у него сверкнули, но промолчал. В августе у лучшей коровы Звёздочки начались роды. Ветеринар уехал в район, телефон не отвечал. Корова мычала, падала, из глаз текли слёзы. Аня засучила рукава, продезинфицировала руки, полезла. Всю ночь она боролась: то массировала, то тянула, то давала корове передохнуть. Дмитрий, случайно оказавшийся на ферме, стоял с фонарём бледный, как полотно. Аня рявкнула: «Свети ровнее! Не трясись». Под утро телёнок выскользнул на солому и задышал. Аня упала рядом и заплакала — беззвучно, уткнувшись в тёплый бок Звёздочки. После этого Дмитрий переменился. Приходил каждый день, то гвоздь забьёт, то воды принесёт. Сначала молча, потом стал заговаривать. Аня отвечала сдержанно, боялась поверить. «Не пара я тебе, у тебя вон диплом, а у меня чемодан с верёвкой», — сказала однажды. Он взял её за руку: «Зато сердце у тебя — не фанерное». По деревне поползли пересуды. «Детдомовка сына председателя охмуряет», — судачили на лавочках. Дошло до Николая Степановича. Он вызвал Аню в контору. Она стояла ни жива ни мертва. А он тяжело опустился на стул, посмотрел исподлобья: «Ты, Аня, за год больше для хозяйства сделала, чем иные за пять. Дмитрий — мужик взрослый, сам решит. А я так скажу: не чужая ты тут. Своя. Опора. Поняла?» Через год, в конце апреля, когда земля уже пахла черёмухой, сыграли свадьбу. Платье Аня сшила сама, простое, но к лицу. За столом кричали «горько», а в открытое окно несло молоком и первым дождём. Аня смотрела на гостей, на мужа, на старенький фанерный чемодан, который так и стоял в углу — как напоминание. И впервые за девятнадцать лет чувствовала: вот мой дом. Вот моя семья. Вот моё место на земле. Заработанное не жалостью — трудом и сердцем.