Старик слепнул долго и как-то стыдливо. Не жаловался, не охал, только всё чаще щурился ... — 4 сентября 2026 г. в 15:44:13.668
Старик слепнул долго и как-то стыдливо. Не жаловался, не охал, только всё чаще щурился на солнце да сердился на мелочь: то нож не там лежит, то рамка из рук норовит уйти, то пчела будто нарочно садится не туда, куда надо. Родные потом уж прямо сказали: — Всё, отец, к ульям больше не подходи. Опасно. Он помолчал, кивнул. Дымарь свой старый поставил на полку. Словно не вещь убрал, а целую жизнь от себя отодвинул. Но к пасеке ходить не перестал. Выйдет утром, палкой землю перед собой потрогает, дойдёт до яблони и сядет на лавочку. Сидит, голову чуть набок повернёт и слушает. Пчёлы гудят — густо, ровно, по-летнему. Для чужого уха просто жужжание, а он в этом гуле всё разбирал: какой улей сильный, где пчела сердитая, где мёд пошёл, где дождь близко. — Чего ты там каждый день сидишь? — спрашивали его. Он усмехался одними губами: — Живое слушаю. Пока они гудят — и я вроде при деле. Пчёлы его не боялись и не трогали. Садились на рукав, на плечо, ползали по сухим старческим рукам. Он не отмахивался. Сидел среди них тихий, почти прозрачный, будто сам уже стал частью этой пасеки: старым ульем, серой лавкой, яблоневым стволом. И казалось, не пчёлы при нём живут, а он при них ещё держится. Осенью гул стал редеть. Потом ударили холода, ульи укрыло снегом, и пасека замолчала. Совсем. Старик вышел один раз, посидел у яблони, поднял лицо к белому небу и вернулся в дом другим человеком. После этого начал быстро угасать: ел мало, говорил редко, всё просил открыть форточку и прислушивался к пустому зимнему воздуху. До весны он не дожил. Умер тихо, под утро, когда за окном ещё лежал снег и пасека молчала. А потом, уже через несколько недель, пригрело солнце, с крыш закапало, и у первого улья закружилась пчела. Тоненько, робко прожужжала над снегом — будто опоздала проститься со своим старым хозяином.