В деревне Заболотье Семёныча звали божьим одуванчиком. Маленький, сухонький, в полиняло...
В деревне Заболотье Семёныча звали божьим одуванчиком. Маленький, сухонький, в полинялом ватнике, он ходил по улице тихо, словно боясь потревожить воздух. Глядя на него, трудно было поверить, что этот старичок полвека отпахал на лесозаготовках. Тайга высушила его жилы, согнула спину, въелась в пальцы смолой и копотью от пилы «Дружба». Летом и осенью Семёныч жил невидимкой: копался в огороде, колол полешки, чинил соседским мальчишкам велосипеды. Но всю жизнь он ждал одного — зимы. Едва в ноябре ударяли морозы и местный пруд затягивало гладким, ещё не совсем отвердевшим хрустальным панцирем, в его доме наступал праздник. Из старого сундука извлекались заветные коньки — черные ботинки с блестящими лезвиями завода «Экстра», отцовский подарок за пятьдесят восьмой год. Лезвия правились оселком до бритвенного звона. А потом он выходил к воде. Натягивал вязаную красную шапку «Петушок» с задорным гребнем, шнуровал ботинки и осторожно ступал на прозрачную гладь. И в этот миг тихий старичок исчезал. Семёныч порхал. Словно бабочка, оторвавшаяся от стебля, он летел над чёрной бездной, где замерли сонные рыбы. Закладывал крутые виражи, тянул ласточку, крутил чистейшие пируэты, взметая серебряную пыль. Тяжёлая лесорубная жизнь отступала, оставляя только невесомость и свист морозного ветра. Деревенские бросали дела, подходили к обрыву и диву давались: — Во даёт, Семёныч! Чистый артист! Но годы брали своё. В ту осень, когда старику пошёл семьдесят шестой, подвело колено. Тяжёлые брёвна молодости отозвались резкой, нестерпимой болью. Фельдшер в медпункте только покачал головой: «Всё, дед. Износился сустав. Никаких нагрузок. До магазина с палочкой — и на печь». Зима выдалась звонкая. Лёд на пруду встал идеальный — чёрный, ровный, как стекло. Мальчишки гоняли шайбу, а Семёныч стоял у плетня, опираясь на ореховый сучок, и смотрел. «Петушок» лежал на комоде, коньки спали в сундуке. Ночами он не спал: колено ныло, но сердце щемило ещё сильнее. В канун Нового года у пруда собралась деревня — наряжали ёлку. Семёныч не выдержал. Он достал коньки, надел верную шапку и, припадая на ногу, побрёл к пруду. На берегу стихли разговоры. — Семёныч, куда ты? Нога же! — крикнул кто-то. Старик не ответил. Сел на бревно, сменил валенки на узкие ботинки, туго затянул шнурки. Встал. Боль обожгла бедро, но он толкнулся и выкатился на середину. Толпа замерла. Семёныч покачнулся, сделал круг. Боль рвала жилы, но с каждым толчком лёд будто возвращал ему молодость. Он расправил плечи, взметнул руки, как крылья, пошёл на скорости в широкую дугу и закружился в своём фирменном пируэте. В слезящихся глазах вспыхнул тот самый мальчишеский огонь, ради которого стоило прожить нелёгкую жизнь. Лёд пел под лезвиями свою хрустальную песню. Завершив поворот, он плавно затормозил у мостков. Деревня ахнула и взорвалась аплодисментами. Семёныч стянул рукавицу, вытер пот со лба и тихо улыбнулся. Он знал — это был его последний танец. ...А к следующей зиме на замерзшем пруду снова звенели лезвия. По прозрачному льду с восторженным гиком мчался соседский вихрастый парнишка Ванька. На ногах его поблёскивали начищенные дедовы «Экстра» с шерстяными носками, а впереди себя он толкал те самые высокие сани. На них, гордо выпрямив спину, в красном «Петушке» восседал Семёныч. Сани летели ласточкой, закладывая головокружительные виражи. — Спину держи, Ванька, не горбись! — смеялся навстречу ветру счастливый старик. — Руки расправь! Скорость держи! Мы ещё покажем им класс!