Федя Барабанов был в селе человеком приметным, хоть и невеликого роста. В котельной деж...
Федя Барабанов был в селе человеком приметным, хоть и невеликого роста. В котельной дежурил справно, но истинной его стихией были праздники. Ни одна свадьба в округе не обходилась без его двухрядки с перламутровыми пуговками. Играл Федя с подвывом, встряхивая русым чубом, а на припевах выдавал такое коленце, что бабы охали, а мужики замирали с рюмками в руках. Жена его, Клава, женщина строгая, как директор школы, музыку не жаловала: — Опять задарма пальцы сбивал? — встречала она мужа, уперев руки в бока. — Артист из погорелого театра! Лучше бы загородку поросенку справил, соловей! Федя виновато шмыгал носом, прятал инструмент под кровать и шел за топором. Но душа просила полета. Горе нагрянуло в пятницу, когда дождевые тучи затянули небо. Федя прибежал из котельной чернее ночи. У сельпо, где мужики прятались от сырости, он рухнул на лавку: — Всё, мужики… Спёрли! Прямо из котельной уволокли, пока я за углем ходил. Заказная ведь, дедова, с медными уголками! Без неё я не человек, а пустой пиджак. Мужики замолчали: потеря инструмента для Барабанова равнялась катастрофе. — А Клава что? — шепнул кто-то. — Сказала: «Слава те, господи. Хоть хозяйством займешься». Федя уже готов был запить от тоски, но тут прямо к сельпо с ревом подкатил милицейский «Урал» с коляской. Из седла спрыгнул участковый Саня Коржиков. Он вытащил из люльки знакомый холщовый чехол и водрузил его перед обомлевшим Федей. — Принимай вещдок, Моцарт! — объявил участковый. — Лично на дальнем хуторе нашёл! Заезжие шабашники в стогу спрятали, хотели в город сбыть. Еле отыскал. Сам привёз — держи, цела твоя двухрядка! Федя онемел. Стянул чехол, прижал гармонь к груди, как родное дитя, и рванул мехи. «Чайка» всхлипнула и выдала такой пронзительный мажор, что у мужиков заныло под ложечкой. — Докажу! — вскричал просветлевший Федя. — Я Клаве сейчас докажу, что гармонь — это душа! В этот миг небо раскололось, и хлынул небывалый ливень. Вода встала стеной, канавы вздулись, куры кинулись под крыльца. А Федя, распахнув мокрый пиджак, двинул по улице с гармонью наперевес. Шел по колено в воде и наяривал победное «Яблочко». Вода хлестала в лицо, заливала сапоги, но пальцы летали по ладам с яростным восторгом. Окна изб распахивались: соседи высовывались наружу, крутили пальцем у виска и тут же заливались хохотом: — Барабанов с катушек съехал! Ливень встречает! — неслось со дворов. У своих ворот Федя замер посреди бурлящего потока. На крыльцо выскочила ошалевшая Клава с тазом над головой: — Ты чего, оглашенный?! Сдурел под старость?! Молния же убьет! Федя заиграл еще звонче, запрокинув голову к свинцовым тучам. Ливень скрывал слёзы на его лице — слёзы облегчения, нелепой мужицкой обиды за дедову гармонь и внезапного, огромного счастья, от которого перехватывало горло. Вода ручьями текла по носу, заливала глаза, а он растягивал мехи до звона, глядя на жену мокрым, сияющим взглядом. Клава застыла. Медленно опустила таз. Поглядела на прилипший ко лбу чуб мужа, на растерянную улыбку, на сверкающие под струями дождя медные уголки. И вдруг махнула рукой, хлюпнула калошами по грязи, подошла вплотную и ухватила музыканта за мокрое плечо: — Ну чего встал, ихтиандр клубный?! Шагай в избу, борщ стынет! Да скинь ватник, я тряпку дам — гармонь оботри, заржавеет ведь, дурья твоя голова!