За Чёрным логом у нас берёза стоит. На ней, пониже развилки, вырезана буква «М». Теперь...
За Чёрным логом у нас берёза стоит. На ней, пониже развилки, вырезана буква «М». Теперь уж корой затянуло, но разглядеть можно. Мы её Мишкиной зовём. И если кто дорогу спрашивает, так и объясняем: дойдёшь до Мишкиной берёзы, а там направо. Это не просто название. Я вам расскажу. Мишка к деду Егору на все каникулы приезжал. Родители в городе работали, а ему там летом и дня не сиделось. Дед за неделю до его приезда начинал к калитке выходить. Мы подшучивали: — Рано караулишь, Егор. — Я погоду смотрю. А сам всё на дорогу поглядывал. Жил он один, суровый был, неразговорчивый. Но стоило Мишке приехать — из дома смех, на плите каша, во дворе велосипед вверх колёсами. Дед чинит, внук советует. Оба перемазаны. С семи лет Егор брал его на каждую охоту. Ружьё нёс сам, Мишке отдавал сумку с едой. Однажды мальчишка всю колбасу на привале съел. Оставил деду хлеб и луковицу. — Ты чего? — Я думал, ты зайца добудешь. Егор потом месяц эту историю рассказывал. Ругался для порядка, а сам сиял. Букву на берёзе Мишка вырезал лет в десять. Они под ней обычно отдыхали. — Это чтоб знали: я тут был. — Берёза-то чем виновата? — поворчал дед. Но нож забрал не сразу. Дал закончить. А через два года, на осенних каникулах, у той берёзы с Егором беда случилась. Мишка рассказывал: дед хотел кружку взять и вдруг мимо протянул руку. Потом сел боком, будто земля под ним наклонилась. Говорить пытается, а слов не разобрать. Мальчишка укрыл его своей курткой, под голову сумку сунул. — Я сейчас, дед. Только ты никуда не уходи. До деревни километров пять. Прибежал в одном свитере. Влетел ко мне во двор и никак отдышаться не мог. — Дед… там… у моей буквы… Я место знал. Подняли мужиков, взяли одеяло, шесты. Мишку оставить хотели — куда там. Первым бежал. На мокром склоне упал, поднялся, даже коленку не посмотрел. Егор был в сознании. Мишка перед ним на колени бухнулся: — Я не бросил тебя. Я за ними. Дед здоровой рукой вцепился ему в рукав. Стали перекладывать старика, а он всё не отпускал. Так и несли: четверо держат носилки, Мишка сбоку семенит, согнувшись. С тех пор и повелось — Мишкина берёза. В тот вечер полдеревни у фельдшерского пункта стояло. Все знали, кто успел за помощью. Дед выжил. Только правая сторона плохо слушалась. На охоту больше не ходил. Родители Мишки по очереди приезжали, мы, соседи, помогали. А внук теперь не только каникул — каждой субботы ждал. Дрова носил, готовил, со временем и брить деда научился. Егор этого стеснялся больше всего. — Сам бы я… — Знаю. Голову подними. Ещё семь лет им было отпущено. Когда Егора хоронили, Мишка почти не плакал. Всё поправлял что-то: ворот рубашки, цветы, полотенце. Словно деду ещё могло быть неудобно. А вечером я нашёл его у той берёзы. Сидит, держит дедову сумку. В ней термос, хлеб, варёные яйца. Собрался, как они всегда собирались. Я рядом присел. — Поешь, Миш. Он достал яйцо, постучал о крышку термоса. — Дед мне всегда чистил. Я уже из армии вернулся, а он всё одной рукой возился. Не отдавал. Говорил: «Ты опять со скорлупой съешь». Попробовал улыбнуться — и не смог. Я взял у него яйцо, очистил. Положил на кусок хлеба. Посидели до темноты. Потом вместе пошли домой. Теперь Миша в городе живёт. Но дом дедов не продал. Приезжает, чинит понемногу, траву косит. А у берёзы нашей все местные на привал останавливаются: охотники, грибники, ягодники. Мужики скамейку поставили, чтобы пожилым не на земле сидеть. Так и говорят: — У Мишкиной берёзы передохнём. Новенькие спрашивают: почему Мишкина? Тут им и рассказывают про Егора и мальчишку, который успел за помощью.