До встречи в детском саду — 13 августа 2026 г. в 19:09:46.043
До встречи в детском саду Больничная палата пахла апельсинами. Тонкая цитрусовая нота отчаянно боролась с вездесущим запахом лекарств — и проигрывала, как проигрывает всё живое в этих стенах. Кожура, брошенная в стакан на тумбочке, уже подсохла и скрутилась жёлтыми спиральками, но аромат держался. Последний подарок уходящего лета, которое Георгий возможно уже не увидит. Хоспис «Тихая гавань» был местом последнего пристанища — и местом этим он откровенно не гордился. Казённые стены, выкрашенные в цвет усталой мяты, занавески с выцветшим рисунком, тишина, которую изредка разрывал чей-нибудь кашель. Сюда приходили заканчивать. Не лечиться — заканчивать. И с этим уже ничего нельзя было поделать. Человек, сидевший на краю кровати, понимал это лучше всех. Три месяца. Может, четыре. Если повезёт — полгода, но это уже из области фантастики. Георгий не боялся смерти. Он слишком хорошо знал историю, чтобы бояться того, что случалось с каждым. Но боялся не успеть. — Нет, — Яна мотала головой, совсем как в детстве, когда отказывалась есть манную кашу. Тот же упрямый наклон подбородка, те же сжатые губы, те же мокрые дорожки на щеках. — Нет, я ничего не понимаю. Почему ты так быстро сдался? В Швейцарии есть клиника, я узнавала. В Израиле. Можно ведь ещё... можно... — Яночка, — он говорил тихо, но твёрдо. Так, как говорят с детьми, когда решение уже принято и обсуждению не подлежит. — Сделай что я прощу — Кто эта женщина? Вопрос повис в воздухе, как тонкое стекло, готовое разбиться от малейшего движения. Яна заметила её — заметила ещё вчера, когда перебирала старые вещи, готовясь к неизбежному. Маленькая фотография, спрятанная между страниц его паспорта. Не мать. Не родственница. Незнакомка. Вместо ответа Георгий сунул руку под подушку и выудил стопку тетрадей. Старых, потрёпанных, с пожелтевшими уголками. Резинка, стягивающая страницы, потеряла упругость и держалась на одном честном слове. Яна замерла. Уже видела эти тетради. Когда-то — целую жизнь назад. Ей было одиннадцать. Она кралась по коридору, стараясь не наступать на половицы, которые предательски скрипели, — искусство, отточенное любопытным ребенком до совершенства. Из приоткрытой двери родительской спальни доносился голос отца — всегда спокойного, всегда рассудительного папы, который сейчас кричал. Кричал так, что у Яны похолодело внутри. «Не смей. Никогда. Ещё раз тронешь — я не знаю, что сделаю». Мать что-то отвечала — тихо, неразборчиво, — но Яна не слушала. Она уже отступала на цыпочках обратно, понимая: это не та ссора, при которой можно подслушивать. Это что-то другое. Взрослое. Страшное. Любопытство победило через две недели. Отец уехал в свою очередную экспедицию, мать ушла к соседке, и квартира осталась в полном Янином распоряжении. Тетради нашлись на антресолях — как находились до этого все подарки, припрятанные до дня рождения или Нового Года. «Я настоящий Шерлок Холмс», — прошептала девочка, устраиваясь на полу с добычей. Бейкер-стрит, двести двадцать один. Дело о секретных тетрадях. Раскрыла первую страницу. Мелкий, почерк отца — такой знакомый по подписям в дневнике и поздравительным открыткам. Первые строчки ничего не сказали — что-то про север, про какой-то перевал... Фотография выскользнула из страниц с тихим шорохом, словно осенний лист, спланировала на пол. Женщина. Тёмные волосы, убранные в низкий пучок, но несколько прядей выбились — ветер, наверное. Красивая. Очень красивая. Только откуда она у папы? И почему спрятана? В коридоре послышался шум — хлопнула входная дверь, мама вернулась раньше. Яна судорожно запихнула фотографию обратно, засунула тетради на место и скатилась с антресолей с проворством, которого сама от себя не ожидала. Сердце колотилось где-то в горле. Больше она к тетрадям не прикасалась. Почти сорок лет.