Вечер мой был отдан без остатка психологическому саморазрушению.
Вечер мой был отдан без остатка психологическому саморазрушению. Я пытался ответить на вопрос «хороший ли я отец?» Уверенно говорю, что отец я отвратительный. На шкале отцовской хорошести от ханыги до папы-папочки я толкаю ханыгу и пытаюсь встать на отметке «абсолютный нуль, начало отсчета, не протирать замерзающими жидкостями». Я не умею быть папой. Я не умею же быть мамой и точно так же я не умею быть папой. И космонавтом я быть не умею. И всех не перечислить. Я умею жить свою жизнь. Я как кит. Бессмысленный взрослый безрукий и любознательный исполин. Я не представляю себя маленьким китом - мне их жалко. Я китом плыву, повинуясь каким-то обстоятельствам и причинам. Иногда от погони. Иногда течение. И на моей спине сидят, не знаю, отличные дети. Если я кит, то дети на моей спине - это какие-то разумные и симпатичные существа. Опоссум, гусь и ёж. Они покататься со мной хотели. Вдоль теплого берега. Я же их пригласил. Они забрались на меня не особо доверчиво, но интересно же. А теперь, в ледяной шторм на сороковых широтах, орут только одно: не ныряй никуда, идиот! Только не ныряй! Гусь держит обледеневшего опоссума за хвост и тянет обратно. Тот сорвался. Качка. А ёж колотит кулаками по моей спине «разворачивай! разворачивай!» А куда мне разворачивать? Я понятия не имею.