Сегодня я весь день людей в бумагах искал.
Сегодня я весь день людей в бумагах искал. С утра Радогост принёс в горницу пошлинные книги и караванные грамоты. Разложил всё на столе, пальцем по строкам водит, бороду теребит. И рассказывает странное. Вот в пошлинной книге обоз уже записан как вышедший: куштские ткани, четыре телеги, двое стражников. А по грамоте возчика и по записи у ворот выходит, что он в тот вечер ещё в Лучинце стоял. Вышел только утром. И так не один раз. И все заранее записанные обозы потом разбойники и обобрали. «Ошибка трижды в одном месте не случается. Кто-то раньше времени узнавал, что повезут, и весть передавал», сказал Радогост. Выходит, сидит человек в городе, записывает все, а потом где-то в горах возчика уже ждут. Санко к обгорелому листку присмотрелся, потом к одной посадской записи. И говорит: «Гля, завитушки тута одни». И правда! У буковок хвосты одинаковые, и наклоны, и завитки. Неужто Неждан?.. А тут и сам посадник заявился. Чистенький, в синем кафтане. Сел напротив, будто сам меня проверять собрался. Ну, я начал его пытать. Первым делом про угодья: почему запретил охотиться? А он: мол, в лесу любой оружный может охотником назваться, а на деле – лиходей или лазутчик вражеский. Край-то пограничный. Особливо когда война со Славонией была. Чтоб почем зря через границу не шлялись, вот и ввел запрет. Что ж, его правда. Я о таком и не подумал. Но запрет отменил – велел объявить народу, что отныне охотиться в горах дозволяется. Дальше пытаю: а почему люди на заставе от твоего порядка голодные сидят? Тут он сразу ответил, что припасы по нормам отпущены, а куда они делись - надо с Боримира спрашивать. Про ржавые мечи и гнилые тетивы у городской стражи он на сотника кивнул: мол, за оружие Микула отвечает. А про пошлины: пусть обиженные прилюдно свои обвинения засвидетельствуют, мол, все пошлины по закону берутся – и то в книгах записано. Тут Радогост кивнул: да, лишней мзды в книгах не замечено. Угу, какой же дурак лишнее будет в книги вписывать? А потребовать-то сверху может. Короче, с этим еще разбираться придется. В общем, складно посадник отвечал, ни разу не запнулся. Меня это ещё больше разозлило. Будто у него на всё грамотка припасена. Тогда я положил перед ним обгорелый листок и посадские записи. И спрашиваю: «Твой почерк?» Он и тут не смутился: «Нет, княжич. Я сам записи не веду. Для того у меня писарь есть. Спроси Левко - он подтвердит». Ладно, велел я привести писаря, а Неждану сказал: даже ежли не ты писал, всё это творилось в твоей управе. Исправляй. И быстро. И впредь не допускай. Ну, и отпустил пока с миром. Только он за порог – я Санко подозвал и велел за Нежданом проследить. А мы стали писаря дожидаться. Его привели бледного. Стоял, шапку мял. Но почерк свой признал. Сказал, что старший сборщик податей велел ему на отдельных листках записывать, что в обозе, сколько телег, какая охрана, когда выходят. Будто для удобства купцов и лабазов. Я спросил: «А куда те листки девались?». Он ответил: мол, старший и забирал. Теперь за старшим сборщиком послали. В пошлинную избу на пристани. А вернулись ни с чем. Изба закрыта на замок. Дома пошлинника тоже не нашли. Сосед сказал - убежал скоро куда-то. Сразу после того, как к нему посадник наведался. Видать, с поручением, решил сосед. Вот те на! Левко я приказал оставить в усадьбе под охраной. На всякий случай. Властояр, пока мы с Нежданом разбирались, с сотником Микулой переговорил. Ну, как я ему еще вчера велел. Говорит, сотник вроде за посадника горой не стоит. Его люди князю присягу давали. Перед вечерней трапезой Санко вернулся и сказал: Неждан после допроса не к себе пошёл. Зашёл в дом старшего сборщика. Ну, это я уже и без него знал. Но вышел один и в свои хоромы отправился. Я спросил, кто за ним следит теперь. Санко ответил: тятя, ну, Властояр то есть, человека из городской стражи прислал на смену. Неужто Неждан сборщика