Вот что я вам скажу – пограничники живут скудно. И это непорядок. Сам сегодня убедился.
Вот что я вам скажу – пограничники живут скудно. И это непорядок. Сам сегодня убедился. На завтрак тут была простая каша, чёрный хлеб и сушёная рыба - такая солёная, что я после неё целый кувшин воды выдул. Санко поковырял её ножом и сказал: «Этим не прокормишься». Я спросил Боримира, почему у них такой скудный стол. Он развел руками: что присылает посадник, тем и кормятся. А охота? – спрашиваю. Он брови вздернул: так не положено! Мол, пограничники должны о дозорах думать, а не о том, как мамону набить. А еще посадник объявил тутошние леса княжескими угодьями – без спросу бить дичь нельзя, а разрешения у него не допросишься. Говорит, князь запретил – и точка! То-то, я смотрю, в Лучинце охотников нет… И на рынке мехов не сыщешь. Я сказал Боримиру, что своей волей разрешаю погранцам бить любую дичь, а с посадником разберусь на сей счет. Вои прям сразу повеселели. Но я им наказал: охотиться не в ущерб своим основным обязанностям. Потом Боримир повёл нас к старой дороге. Ну, той, которую вчера называл заброшенной. И правда: под перевалом там случился обвал - камни, деревья поломанные... Телеге и впрямь не пройти. Да и конь, пожалуй, ноги переломает. Боримир уж хотел было сказать: «Я же говорил». Но Кандзо молча ушёл в сторону, раздвинул еловые лапы и позвал нас. А за ними - узкая тропка. Сверху её совсем не видно. Она в обход осыпи идёт, между камнями, потом опять к дороге сворачивает. И там на сырой земле - следы. Свежие. И не от одной лошади. Боримир помрачнел. Властояр спросил, когда он последний раз сюда людей посылал. Тот ответил: с весны не посылал. Я ругаться не стал. Сам же вчера сказал: сначала проверить надо. Пошли дальше. Санко вдруг остановился у скалы, на камни смотрит. Там вокруг все мхом заросло, а камни – чистые. Будто недавно их сложили тут. Отвалили их в сторону – а за ними пещерка, и там мешки пустые, ремни обрезанные, солома и куски просмолённой верёвки. Вот это мне совсем не понравилось. А на мешках разные купеческие знаки. Значит, не один обоз обобрали. И добычу сюда таскали хоронить. Наверное, потом дальше переправляли, через кряж. Санко один мешок перевернул, пальцем по шву провёл: «Глянь», говорит. А на ткани кусок красного сургуча - маленький, почти стёртый. Но знак я узнал. Такой на мешки в наших лабазах ставят. Ну, в смысле в Лучинце. Твердята тоже их узнал. Откуда они тут? Властояр сразу сказал: «Выходит, прямо из града воруют». У меня аж пальцы похолодели. Я сразу посадника вспомнил, пошлинников, купцов, которые друг на друга жаловались. Говорю: надо узнать, чей это мешок и кто его в лабаз принимал. Потом мы на хижину углежога наткнулись. Там все дымом провоняло. Сам чёрный, будто из печки вылез: лицо, волосы в саже, руки чёрные. Выскочил как черт с железным крюком в руках – небось думал, что лиходеи нагрянули. А зовут его Седан. Сперва ничего не хотел говорить. Всё твердил: я, мол, уголь жгу, кто ночью по лесу ходит - не моё дело. Я ему говорю: ежли эти люди к тебе придут и коня отберут, сразу твоё дело станет. А он: не придут, они тех, кто молчит, не трогают! И осекся сразу. Понял, что сболтнул лишку. Ну, и признался: видел ночью огни у старой дороги, слышал конское ржание. И скрип колес – с той стороны обвала. Я решил у тайника засаду устроить. Твердята возразил: лиходеи увидят чужие следы - бросят место и уйдут. Но я все-таки велел Кандзо и Кейто остаться скрытно. В драку не лезть, а только наблюдать. Ну, и попробовать выследить разбойников, ежли удастся. К вечеру вернулись на заставу. Властояр велел Боримиру дозоры по-новому ставить: чаще и на все тропы, а не только на главный шлях. И одиночные обозы с заставы не выпускать. Пусть купцы собираются в большие поезда с охраной. Будут ворчать, конечно. Но лучше ворчать на заставе, чем потом без коней и товаров в лесу сидеть. Еще я велел составить список всех ограбленных обозов. Где напали, что взяли,