Ну, поехали.
Ну, поехали. С утра дождя уже не было, но небо висело такое серое, будто просто передумало лить на время. С крыш капает, во дворе лужи по щиколотку. А у нас сборы. Радогост, тиун наш, со своей дощечкой ходит, мешки считает, на всех шипит. Он тоже с нами поедет, будет посадника в Лучинца проверять. На крыльце меня Синеока поймала. Стоит, кулак сжала. Потом ладонь раскрыла, а там маленький синий камешек на шнурке. «Это тебе оберег», говорит. Я спросил: «От чего?» А она: «От всего. От разбойников, мокрых ног и чтоб ты не пропал опять». Я сперва чуть не засмеялся. Сказал: «Никуда я пропадать не собираюсь!» Но повесил оберег на шею. И пообещал сестричке привезти что-нибудь с моря. Она сразу спросила: ракушку? Я сказал: может, ракушку. А она: «Большую!» Ну, вот тут уж я ей точно мог это пообещать. Тятя во двор вышел уже в дорожном кафтане. Твердята доложил, кто едет: Радогост, Олята, Ждан, Ведан, Некрас, сам Твердята, ещё несколько дружинников и вьючных коней. Выехали из Златограда под моим стягом. Его Твердята нёс. Тот самый - синий, с гербом, что мне на день рожденья вручили. Едем, а он над нами на ветру реет. Ну, так и надо. Не в сундуке же ему лежать. Тятя со мной рядом ехал. Стал наставлять: «Ты едешь смотреть не на то, какой красивый град тебе поручили». Я говорю: «Знаю». А он на меня посмотрел: «Нет. Пока не знаешь. Узнаешь, когда к тебе придут двое и каждый скажет, что прав именно он». Я меч на поясе поправил, он почему-то всё время перекручивался. И спрашиваю: «А ежли один врёт?» А тятя отвечает: «Пойми, зачем он врёт. Иногда это важнее самой лжи». Я спросил, будет ли он мне подсказывать. Он сказал: будет рядом. Но отвечать когда-нибудь всё равно придётся мне самому. И добавил: «Не торопись - и глупостей наделаешь меньше». За городом дорога сразу стала дрянь. Вчерашний ливень всё размесил, колеи полные воды, кони чавкают копытами. Поля вокруг мокрые, рожь к земле пригнулась. А селяне уже жнут. Везде серпы блестят, снопы вяжут. До Жатвы Яра уж меньше месяца по вашему численнику осталось. Встретили телегу с сеном. Она в колее засела, возница лошадку свою стегает, а колёса только сильнее в грязи вязнут. Ждан с Твердятой спешились, помогли. А я им советами помогал. Я спросил мужика, далеко ли он сено везёт. Он рукавом лоб вытер: «До торга. Ежли колесо по дороге не останется». И добавил, что после дождя дорогу каждый раз чинят сами, мосты сами, а пошлины с них все равно дерут. Я на тятю обернулся, а он с прищуром таким слушает, но молчит. В одном селе у колодца остановились коней напоить. Староста вышел, хлеб-соль вынес. Тятя взял маленький кусочек, поблагодарил. А староста рассказал, что у них размыло дорогу к мельнице. Если опять дождь - зерно придётся в соседнее село возить. Я спросил, далеко ли. День туда, день обратно. Тятя уже в седло сел и сказал Радогосту: «Имя запиши. И про мельницу». К вечеру доехали до большого постоялого двора. Хороший двор: частокол высокий, конюшня большая, крытая галерея, в избе печь огромная. Хозяин так низко тяте поклонился, что я думал, лбом об пол стукнется. Радогост сразу спросил, крыша не течёт ли. Хозяин обиделся: «У меня-то?» Ветерка я сам в денник отвёл, овса ему дал. Он после дороги весь грязный был по брюхо, я велел конюху местному, чтоб наших коней почистили хорошенько до завтрашнего утра. За ужином в общей горнице народу набилось! Возчики, купцы, мужики из окрестных сёл – узнали, что князь едет, так поспешили с челобитными. Опять про соль говорили. Мол, дорогая стала. Один возчик пожаловался: «На перевозе считают не по тюкам, а по жадности. У кого телега богаче, с того и дерут больше». Я спросил: «А по правде сколько положено?» Он на меня глянул, потом на тятю, и отвечает: «По правде-то одно, княжич. А на деле у каждого сборщика правда своя». Я сказал: «Так нельзя же!» А тятя тут же спрашивает: «Нельзя. Но что сперва надо сделать, Доброслав?» Я помолчал, потом сказал: