Ну всё… Завтра мне пятнадцать.
Ну всё… Завтра мне пятнадцать. А я до сих пор не решил, хорошо это или страшно. С утра во дворце была такая суматоха, будто у нас не праздник, а целый город с места на место перевозят. В большой горнице столы завалили дощечками: кто где жить будет, кому сколько мест за столом, где стражу ставить... Радогост, тиун наш, ходил, костяной палочкой в списки тыкал: у куштов два вьюка не учли, а у тартар кони не там привязаны. И всё это мне зачем-то говорил. Будто то моя забота! А Синеока спорила со всеми из-за ленточек. Матушка велела надеть новый кафтан. Он красивый, но в нем жарко. Потом крикнули, что едут славоны. Их встречали у восточных ворот. Кесарь Божидар первым соскочил с седла - борода рыжая, вся в пыли дорожной. С тятей обнялись и сразу о чем-то шушукаться начали. А за ним Рада показалась на серой лошадке, в простом дорожном платье, косы лентами перевязаны (Синеока обзавидовалась аж!). Я ей руку подал, как положено, помог с коня спуститься. А у самого ладонь вдруг стала мокрая. Она… такая высокая стала! Настоящая девица на выданье, хоть и младше меня на три года. Чмокнула меня в щеку и спрашивает: «Ты правда весь праздник сам устроил?» Я говорю: «Ну… не весь. Но главное - да». А она так прищурилась да говорит: «Тогда я буду смотреть, чтоб ты ничего не забыл». Ну, спасибо! Именно этого мне и не хватало. И ещё она мне браслет дала плетеный - красно-белый, оберег славонский. Но тут меня батюшка позвал в хран, к Всемыслу. Учить, как себя вести завтра во время обряда. В хране хоть не так жарко было. Там всегда прохладно. Пахнет воском, сухими травами. На жертвеннике были разложены хлеб, соль, чаша с водой. И никого вокруг. А завтра тут будет стоять целая толпа народа – и на меня глазеть. Всемысл объяснил, куда встать, когда голову склонить, когда слово говорить. А потом спросил, что я должен беречь. Я сперва сказал как положено: род и Рось-матушку. А он на меня глядит и молчит. Ну я добавил: «И тех, кто мне доверяет. Даже если они ругаются и всё делают не так». Тятя рядом стоял. Не улыбнулся, но плечом чуть шевельнул. Я знаю, это у него почти как похвала. Всемысл сказал: «Княжеское имя дают один раз. А подтверждают его всю жизнь». Я спросил: «А ежли сперва глупостей наделаешь?» Он ответил: «Тогда исправляй. Это тоже часть имени». Не знаю. После храна у меня внутри будто камешек появился. Не тяжёлый, но всё время чувствуешь. Я от этого камешка сбежал на репетицию. В горнице душно, окна открыты, на столе яблоки, кувшин с водой, а у нас инструменты всюду валяются. Илиодор сразу сказал, что «немного порепетировать» у меня всегда значит «пока у всех руки не отвалятся». Чагатай попросил ему соло на флейте дать. Евстатий сказал: «Дадим, ежли ты опять гнать не будешь». Чагатай чуть не подпрыгнул на месте: «Я теперь мудрый, я умею ждать». Ну, потом всё равно чуть раньше вступил, но сразу исправился. И вышло хорошо. Прям так хорошо, что я про хран почти забыл. А потом у ворот закричали. Я сначала не понял, что стряслось. Потом кто-то крикнул: «Властояр с дружиной!» - и я лютню на лавку кинул, чуть струны не лопнули. И кинулся к воротам. Властояр, как всегда, впереди ехал, весь в дорожной пыли. А за ним - Ветерок! Меня увидел, заржал. Я к нему подлетел, обнял за шею. Тёплый такой, пахнет дорогой. Властояр засмеялся: «Он всю дорогу домой рвался. К хозяину». Тут и Санко из своей кузни примчался, тятю облапил. Я даже отвернулся. Ну, чтоб не смущать их. А за дружиной ещё пяток цветастых повозок подъехал. Цирк Брома! Вот и правда – воевода мой исполнил поручение! На передней повозке Бром сидел, с чёрной повязкой на глазах, за край борта рукой держался. А сам улыбается. Я им разрешил табор поставить аккурат перед воротами городскими – там до ярмарочной площади совсем недалеко. Пока мы с ним разговаривали, из повозки Хасим выскочил - подрос, кажись, с зимы. Совсем про хворь забыл, от которой