Доктор Рошаль: после Беслана и Дубровки прошло много лет, но говорить до сих пор трудно
Доктор Рошаль: после Беслана и Дубровки прошло много лет, но говорить до сих пор трудно — Леонид Михайлович, институт уже много лет работает в регионах. Что помогает превратить отдельное обучение в устойчивую систему, которая продолжает действовать без вас? — Наша работа не ограничена Москвой. В этом году сотрудники института обучали врачей в Ставрополе и вместе с ними провели 21 операцию. Уже 15 лет мы приглашаем медиков со всей страны на профильные конференции по неотложной хирургии и травме. Для детских хирургов России эти ежегодные встречи стали точкой опоры. Кроме того, мы направляемся туда, где особенно нужна помощь: в районы катастроф и военных конфликтов. Мы помогали детям из 22 стран, в том числе пострадавшим после землетрясения в Армении в 1988 году, взрыва поездов на перегоне Уфа — Челябинск в 1989 году и землетрясения на Сахалине в 1995-м. Еще одно направление нашей работы связано со Всемирной организацией неотложной помощи и медицины катастроф. Я много лет входил в ее президиум. Мы специально создали там направление, посвященное неотложной помощи детям в тяжелом состоянии. Разумеется, мы активно участвовали и в оказании помощи после террористических актов в России, в том числе во время захвата заложников. — Расскажите о взаимодействии с зарубежными коллегами. Каким опытом вы готовы с ними делиться? — В 2014 году к нам начали привозить детей из Донбасса, и тогда мы поняли всю серьезность происходящего. В 2015 году из Донецка доставили Ваню Воронова. У мальчика были повреждены обе нижние конечности, левая и правая руки, а также глаза. Смотреть на это было ужасно. Институт выступил с беспрецедентным предложением: собрать руководителей разных стран, включая Украину, ради спасения одного ребенка и тем самым показать, что конфликт необходимо прекратить. Мы направили официальные письма руководству этих стран. Большинство ответило уклончиво, но никто не приехал. Единственным прибывшим был [президент России] Владимир Путин. Следственный комитет и его председатель Александр Бастрыкин лично организовали социальную поддержку родителей и детей — всех, кто оказался в этой ситуации, независимо от национальности. Хочу выразить огромную благодарность Веронике Игоревне Скворцовой, которая тогда занимала пост министра здравоохранения России, а также Министерству иностранных дел России за большую практическую помощь в организации наших зарубежных командировок. — Часто ли к вам приезжают пациенты из других стран, чтобы продолжить или пройти лечение? — Такое случается нередко: люди приезжают за вторым мнением или за помощью, которую дома не удалось получить в полном объеме. Помню конкретную историю. Во время нашей работы в Алжире мы встретили там двух девочек с серьезными поражениями нижних конечностей. Французские врачи советовали ампутировать ноги. Мы решили перевезти девочек в нашу клинику. Через некоторое время они вернулись домой в Алжир — уже на своих ногах. — Когда вы рассказываете о спасении жизней, вы всегда говорите «мы», а не «я». Как сохранять такое отношение, если главным героем историй о поездках в зоны катастроф часто называют именно вас? — Я по-прежнему учусь у своих помощников и ординаторов и считаю, что так и должно быть. Когда я отправлялся на переговоры на или в , за мной стояла вся наша команда. Я представлял не себя, а коллектив. То же самое касается выездов: это никогда не было делом одного человека, мы всегда работали вместе. Куда бы мы ни приезжали, мы оказывались нужны и были в самом центре событий. Благодарность правительств, врачей и жителей адресована не мне одному, а всей команде. Так и проявляется настоящий коллектив — как единый организм. — Во время переговоров при терактах вы выступали как врач, не политик и не силовик. В чем особенности этой роли и какой опыт стоит передать другим специалистам? — Вспомним Дубровку. Боевики потребовали двух врачей из Иордании — почему именно их, я не знаю. В Москве нашелся один врач-иорданец. Я решил