2 — 14 июля 2026 г. в 06:00:56.295
2 Татьяна прикрыла дверь за собой, огляделась и в душе с завистью подумала: «Хорошо живут, коридор вон клеёнкой весь обклеен, а она денег немалых стоит. На полу опять же линолеум лежит, — она зыркнула краем глаза на кухню и вовсе пала духом. — Кухонный гарнитур, я смотрю, новенький, где-то денег взяли. Фу-у, лучше бы не ходила: одно расстройство. Когда же я-то так заживу? Стены в коридоре как половой краской покрасили, да так больше руки и не дошли, чтобы перекрасить. То одно купишь, то другое, а на всё-то сразу денег-то не хватает». В коридоре трельяж, прикрытый белой простынёй, ещё раз подтвердил факт того, что Оливия Никитична больше не будет её раздражать, сидя на лавочке у подъезда. Ширяева прошла в гостиную. Протиснувшись среди стоящих людей к дочери Оливии Никитичны, Татьяна пафосно сказала: — Здравствуйте, люди добрые! Вот беда-то какая нас вместе всех собрала. Оставила нас Никитична. Обидно-то как. Ведь почти до лета дожила. Ещё бы жить да жить, а вот судьба-то иначе распорядилась. И ничего не сделаешь. Дочь Оливии Никитичны отрешённо смотрела на мать, лежащую на столе и прикрытую капроновым тюлем, и молча лила слёзы. Татьяна заголосила: — А Ленка-то моя вся слезами уливается-а. Ревёт, прям как белуга. Я ей говорю: «Ну чего ты так? Она же старенькая была, жизнь свою достойно прожила, теперь вот, не иначе, как в рай попала». А она меня не слушает: ревёт и ревёт. Говорит: «Люблю я её больше, чем свою родную бабушку!». Вот ведь что делается-то. Так что, — она посмотрела на усопшую и обратилась к ней: — Любит Ленка-то моя вас. Нашли вы к её сердцу-то подход, а характер-то у неё ещё тот. Вредный характер-то. Был бы как у меня, так я бы с ней заботы не знала, а теперь вот… — недоговорила она, пустила слезу, покачала горестно головой и продолжила голосить: — Будет нам вас, конечно, не хватать. Как, бывало, куда идёшь, а она уж на лавочке сидит. А теперь всё, опустела лавочка на веки вечные… Все в комнате, как один прослезились после слов Татьяны. Она и сама разревелась, находясь под впечатлением от своей речи, и мысленно похвалила себя: «Вон как я речь-то толкнула. Люди-то носами шмыгают и слёзы вытирают кто чем. Талант у меня немалый, а зазря пропадает. Эх, заждалась меня сцена, заждалась… Хоть бы в художественную самодеятельность записаться, да когда ходить-то? Сад ведь купили, теперь работы невпроворот. Мало мне работы-то было, сама себя маю…» Татьяна оценивающе взглянула на всех присутствующих, а заодно и на мебель в комнате и подумала: «Живут же люди, а… Стенка полированная стои́т, нечё так. Ковёр на стене два на три симпатичный. А люстра-то, люстра — хрустальная! Батюшки мои…Посуды в стенке жаль не видать, дверцы простынёй прикрыты. Ну, да и ладно, мне меньше расстройства. Смотрю все поприти́хли, надо взбодрить. Сейчас трёшку вручу, выскажу всё, что на душе наболело и домой с чистой совестью». Она развернула три рубля и протянула их дочке Оливии Никитичны. Нина Константиновна взяла и для приличия сказала: — Спасибо! Да у нас есть деньги. Вы зря беспокоитесь. — Зря не зря, а положено соседям помогать, — ответила Татьяна и, выдержав небольшую паузу, продолжила: — Матушка-то ваша к нам привидением в квартиру наведалась недавно. Сыновей моих перепугала, до сих пор вон губёшки трясутся. — После этих слов по комнате пошёл испуганный шёпоток. — Чашку фарфоровую разбила и сказала: «Буду к вам каждый день приходить и чашки бить по одной, пока рубль не принесёте». Так что, Оливия Никитична, спите спокойно. Я баба не жадная, вместо рубля три вам принесла. Только вы уж ребятишек-то моих не пугайте больше. Татьяне показалось, что Оливия Никитична чуть-чуть приоткрыла правый глаз. От страха Ширяева охнула и перекрестилась. Следом за ней стали креститься и все остальные. Нина Добрикова с недоверием в голосе проговорила: — Да не может быть такого! Что вы несёте? Она как лежала, так вот и лежит, — она взглянула на мать и вытерла слёзы платочком.