— Войди! — крикнула Павла Ждановна весело. — 25 мая 2026 г. в 05:27:01.426
— Войди! — крикнула Павла Ждановна весело. Милица толкнула дверь, переступила порог и замерла, сложив руки на животе и опустив глаза: — Прасковья сказала, вы велели прийти… — Матушка… Это сказал отец. Милица бросила на него удивленный взгляд: отец сидел на сундуке у резного оконца, обнимал за талию эту женщину — та сидела на его коленях, обхватив шею белыми руками и смотрела на Милицу с вызовом. Милица успела заметить, как таяла улыбка на лице батюшки. — Что, батюшка? — не поняла Милица. Он бережно разомкнул руки Павлы, пересадил ее на сундук, а сам поднялся, оправил кушак: — Матушка… Ты не сказала моей жене «матушка», — повторил отец. Милицу будто по щекам отхлестали — те загорелись алым огнем, к глазам подступили слезы: так вот кто она. Обида подступила к горлу, перехватила дыхание — Милица хватала ртом воздух, да никак не могла вздохнуть, всякий раз в груди становилось больно и холодно. — Ну? — Отец утюжил ее взглядом, ждал. — Прасковья сказала, вы велели прийти… Матушка, — выдавила она и опустила голову еще ниже, надеясь спрятать от отца слезы, которые, будто предатели, текли по щекам, а отереть лицо она не смела. Зная, что вызовет этим гнев отца. Отец подошел ближе — она видела его сафьяновые сапоги с золотым носком. Он покачивался с носка на пятку. — Павла поделилась, что ты натворила. Милица опустила голову еще ниже, втянула голову в шею, тихонько перевела дыхание и закусила губу. —… Что скажешь в свое оправдание? Милица помнила завет Прасковьи, но слова застряли в горле, никак не складываясь в речь, девушка молчала, кусала губу и давилась слезами обиды. «Обида — плохой помощник», — говаривала мать, как в воду глядела. Да только иной раз проще сказать, чем сделать — как заглушить обиду, как заставить сердце молчать? — Ну! — отец начинал терять терпение. — Помутилось, — выдавила, наконец, Милица. — Помутилось в голове у меня. Она вскинула голову, посмотрела в глаза отцу. — Вспомнилась матушка родная, как качала она меня в колыбели, как песни пела, да на руки белые брала, качая… — Милица! — лицо Чеслава побагровело. Павла, сидевшая на сундуке, вытянула от любопытства шею, посмеиваясь, смотрела на падчерицу. Но ту уже было не остановить, будто ее захватила лихорадка-лихоманка, Милицу было не остановить: —… Вспомнилось, как любил ты ее, батюшка, как баловал, как шелка и дорогую парчу привозил с караванами, да леденцами сахарными угощал. Лицо Павлы вытянулось, побледнело, будто падчерица ударила ее, она схватилась за щеку, ахнула. Глаза у нее сузились, мстительно потемнели. Милица успела увидеть это за мгновение до того, как замолчала, и как отцовская ладонь опалила пощечиной. Девушка схватилась за щеку, умолкла, на этот раз не скрывая слез. — Говаривала мне Павла о твоей дерзости и глупости, не верил я. А зря… — он сложил руки за спиной, покачал головой. — Но я вверю тебя в руки Павлы, вижу, путь она избрала… Евгения Кретова "Тёмный обет" #цитата