Москва в акварели кленовых листьев растворяется. В тихом московском дворике, на чугунно...
Москва в акварели кленовых листьев растворяется. В тихом московском дворике, на чугунной скамейке, засыпанной жёлтыми кленовыми листьями, рядом с детской площадкой, распивают горькую местные центровые алкаши Витёк и Геннадий Петрович. Витёк постарше, Геннадий Петрович видавший виды, с опытом. Витёк, подняв стаканчик на вытянутой руке и любуясь игрой солнца сквозь пластик и водку, вдруг громко и вдохновенно, по-театральному произносит: — Ах… как хорошо в Москве! Удобно! Бордюры новые. Карта «Тройка», социальная направленность, но я здесь гибну! Задыхаюсь здесь в затхлой купеческой атмосфере, в суете высыхаю. Воздуха мне здесь не хватает. Свободы нет. Негде крылья расправить. Уеду я, Гена… нет, не уеду, а убегу! Уползу, Гена, в Питер… растворюсь в его нуарной достоевщине, утону во дворах-колодцах, растекусь по Неве масляным пятном… Геннадий Петрович смахнул накатившую слезу и говорит: — Я тебя понимаю, Витя. Ты молод. Тебе жить и жить… А я здесь умру… Москва, Патрики — это Родина моя, Витя… Выпили. Молчали. Куча листьев за лавкой зашевелилась, и из неё, как в «зловещих мертвецах», вылезла рука с пустым пластиковым стаканчиком: — Мужики, налейте. Я за Иваново скажу… Вам где дышится? В Москве? В Петербурги? В Нью-Йорке или может в Иваново?