#Архив — 4 июня 2026 г. в 21:05:23.985
#Архив «До высочайших наград Кулиева не возвысили. Почему? Он сам мне рассказывал, будто, когда его выдвинули на Ленинскую, собрат по Кавказу и по перу ходил по большим кабинетам: «Кайсыну нельзя давать. Он сидел»... Между прочим, лучший из комплиментов. И — чистая правда: я только однажды встретил в стихах Кулиева слово «партия». В несильном стихотворении, кажется, 55-го года, где он благодарил наследников Ленина за то, что наконец-то вернули балкарцев из сталинской ссылки… Не скажу, что с большой охотой вспоминаю его ночной звонок — в день, когда он ждал, твердо на это надеясь, на этот раз звания Героя Соцтруда. — Так они и не дали мне Героя, — голос его был крепко хмельным и по-детски горьким. Впрочем, тут же последовала едкая самоирония: — Видно, я им плохо служу…» «… Случайно запомнилось: жил он тогда в гостинице «Минск», где зимой не работало отопление, и Кайсын даже спал в ушанке. Сущий этот пустяк вспомнился потому, что у моей полуигры в «бритоголового мусульманина» оказалось горестное продолжение. Я навестил его в больнице, где он лечился от неизлечимого и, четко зная, чем и как болен, спокойно работал, писал стихи и перечитывал Ахматову; ее том лежал на столе. Больница (на Мичуринском) была сильно ведомственной, библиотека — богатой, а Кулиев, как он сказал, — первым, кому там понадобилась эта книга. Завидев его вновь бритоголовым, я, по нелепому обычаю всех непрошеных утешителей, воскликнул с бодростью, которая мне самому до омерзения показалась наигранной: «Ну наконец-то ты образумился!..». Но он поворотился ко мне затылком, и я увидал послеоперационный шрам: — Понял, почему я побрился?..» «Мало кто знает, что ссылка, выпавшая на общую долю балкарцев, для Кулиева вышла словно бы «добровольной» (ставлю выразительные кавычки). Влиятельные друзья в Москве — среди них помню Николая Тихонова — лично ему, едва ли не одному-единственному, выхлопотали право не покидать Кавказ; роль сыграло, конечно, не то, что — известный поэт, фронтовик, инвалид, ни одна из этих сентиментальностей. Прицепились к тому, что одна из бабок Кайсына была кабардинка — из народа, который Сталин, властвуя и разделяя, с места не стронул. Кайсын — не остался. Как рассказывал сам, вернулся, раненый, в 44-м из госпиталя, поднялся в горы, в родной аул Верхний Чегем (не путать с абхазским, с искандеровским), поплакал над остывшим родительским очагом и отправился за своими, в Киргизию. «И, как Байрон, хромая, проходил к очагу», — романтизировал Кайсына его друг Дмитрий Кедрин. На этот раз он, хромая, двинулся от очага. Возносить ли ему за это хвалу? Можно, конечно. Но как бы и стыдно. Он сам, весьма способный похвастать строкой, об этом говорил скупо, мало, редко. Обиды — о да, помнил; с яростной ненавистью говорил, например, о Фадееве, кому средь его вельможных забот хватало времени распоряжаться судьбой ссыльного поэта Кулиева, следить, чтоб именно лично ему в Киргизии было как можно хуже…» «Когда Кайсын Кулиев собирался из московской больницы на родину, в Балкарию, — собирался умирать, — он звонил друзьям, говорил им, что они значили в его судьбе, и прощался. Знаю, что позвонил Липкину, Гребневу... Как только он умер, возникла легенда: будто он, улетая, попросил пилота сделать круг над Эльбрусом, и пилот не отказался, нарушив ради него законы Аэрофлота. Но Эльбрус был закутан в облака и с высоты не виден. То есть сказка вышла печальной, не подарив, как ей положено, последнего исполнения желаний, — но там, я верю, тебе должно быть светло и легко, золотой мой Кайсын, «старый кавказский черт», как ты надписал одну из дареных книг. А по правде — не черт, не ангел, но человек, который нес и вынес больше того, что должен выносить человек. Тяжело и легко вынес, не доставив мучителям, недругам и соблазнителям радости увидеть тебя потерявшим осанку. Остальное — «второстепенно». Станислав Рассадин». @gazetayuga