Возле меня уложили раненого молодого человека. Мы разговорились, он сказал, что из Мурм...
Возле меня уложили раненого молодого человека. Мы разговорились, он сказал, что из Мурманской области, назвал деревню. Проснувшись утром, я его не обнаружил — он скончался. На нарах остались ломоть хлеба и перочинный ножик. Нож я взял себе, а хлеб съел. Спустя несколько дней Красная армия перешла в наступление. Немцы начали куда-то уводить больных и раненых пленных. Меня подняли и закинули в машину. Я был почти раздет, стоял страшный холод — вероятно, уже декабрь. Вдруг к машине подошел Алексей, кинул мне кусок хлеба и одеяло. Больше я его не встречал. Но до сих пор сердце о нем болит... Нас привезли на станцию, а оттуда отправили в лагерь Ламсдорф — филиал Освенцима. Перед погрузкой в товарные вагоны всех тщательно обыскивали. Только мне удалось пронести нож. У меня была куртка, в рукаве которой я его спрятал. Я решил сбежать по дороге. Стал ковырять ножом пол вагона. К ночи я проделал дыру. Но как только поезд останавливался, вокруг сразу выставляли охрану… Утром всех выгнали на перрон и увидели дырку: «Кто? Что?» Все молчали. Тогда нас раздели донага. В соседнем вагоне тоже что-то произошло, и их тоже раздели. И всех нас, голых, из двух вагонов согнали в один. Сидеть мы уже не могли — только стоять плечом к плечу. Так и ехали — стоя. Было не столько холодно, сколько стыдно и унизительно… Если бы я знал, что ровно через десять лет поеду по этой же дороге с Театром Моссовета на гастроли в Польшу — один, в шикарном купе — и буду вспоминать, как меня раздетого везли в товарняке в Ламсдорф, а ночью за стеной ходил поляк-стрелочник и тихонько повторял: «Красная армия скоро придет…» Ламсдорф был одним из крупнейших лагерей смерти. Мы жили в землянках. Все ужасно боялись работы на шахте. И когда немцы отбирали туда людей, прятались. Потому что на шахты отправляли 100 человек, а возвращалось 40—50 — остальные погибали. Но я все время думал о побеге и решил, что сбежать по пути на шахту или обратно гораздо больше шансов. Поэтому я сам «вызвался» на эту работу. Но сбежать не вышло, через четыре-пять дней на шахте нас перевели в Судетские горы, в лагерь, где до нас содержались англичане. Я был поражен: в бараках висели карикатуры на немцев, портреты Сталина, Рузвельта и Черчилля. Британские заключенные жили шикарно — получали посылки, письма. А мы… После того как нас заселили, все картинки, конечно, сняли. Зато это был единственный лагерь, где заключенные трудились на заводе, что все-таки легче. Завод был частный, австрийский — делали гвозди и металлические хомуты. Там же работали и расконвоированные французские заключенные. С одним французом мы часто встречались на смене. Он мог читать немецкие газеты и всегда радостно сообщал мне, что «дойче капут». А это и так было очевидно, ведь уже периодически слышалась стрельба нашей артиллерии. И вот однажды мы с ним разговариваем, и вдруг меня сбивает с ног удар в спину прикладом — немецкий конвоир недоволен, что мы отлыниваем от работы. Но надежда на скорое освобождение что-то во мне уже разбудила… Я в ярости, неосознанно, поднял с пола железный крюк, которым мы двигали ящики, замахнулся на надзирателя и сказал… Из всей фразы можно опубликовать только три слова: «Я тебя сейчас…» И, представляете, немец отошел! Думаю, это была реакция не на мою угрозу, а на магические звуки нашей артиллерии. В 41-м меня бы за это расстреляли, прежде еще страшно избив… Ну а мой французский товарищ на прощание оставил фотографию с адресом. Правда, когда я вернулся в Москву, понял, что для бывшего военнопленного шансы когда-либо оказаться за границей равны нулю, поэтому однажды со злости порвал фото. А зря! Прошли годы, я побывал в Париже, и не один раз. А вот адреса приятеля не сохранилось. Когда пришли наши, немцы разбежались, а мы ушли из лагеря и направились к ближайшему городу. И вдруг видим — навстречу движется «Студебекер», из которого по окрестностям разносится «Из-за острова на стрежень». В кузове наши бойцы во всю глотку орут песню, а на