«У меня убили сына». Как я переосмыслила Великую Субботу
«У меня убили сына». Как я переосмыслила Великую Субботу Последний день перед Пасхой всегда был мне непонятен. Великий пост, долгие богослужения, Страстные дни ― всё позади. Вчера прошел чин погребения. Теперь только дождаться воскресенья и Воскресения. А этот день, уже без событий и особого смысла, надо просто переждать. Так мне казалось до одного случая. В ту Страстную Субботу мы завершали праздничное украшение храма. За дверьми шла служба, а у нас в притворе ― суета, солнце, веселье. Вернувшись домой, я занялась предпраздничными хлопотами, настроение было уже совсем пасхальным. Вдруг в какой-то момент краем глаза уловила, как за окном мелькнула черная тень. Я не успела увидеть лица или рассмотреть, но мозг отпечатал: женщина, высокая, худощавая, в черной одежде и черном платке. И раздался звонок домофона. Я живу в квартире номер один, и к нам всегда звонят по любым поводам, привычное дело. — Кто? — коротко спросила я. В трубке была тишина. А после паузы раздался голос. Она ничего не спрашивала, не просила открыть. Она сказала четыре слова. И столько горя было в ее голосе, тихом, будто надтреснутом: «У меня… убили сына…» И снова тишина. Я опешила. Что? Почему она… Чем я… А сама уже нажала кнопку, чтобы пустить ее, не отдавая себе отчет, зачем это делаю. Но эта кнопка вечно заедает, всегда в самый неподходящий момент. Я жала еще раз и еще, но ничего не происходило, тогда я наспех сунула ноги в чьи-то ботинки — мужа? сына? — и быстро вышла, чтобы открыть. В сумрак подъезда хлынуло апрельское солнце. На улице никого не было. Куда она делась? Так быстро? В соседний дом? В следующий? Я топталась посреди двора, на ветру, в тонком домашнем платье, несуразной обуви, и все высматривала высокую черную фигуру, но нигде не было ни души. А в голове звучал ее голос и странные слова. Зачем она приходила? Какой помощи искала? Чем тут вообще можно помочь?.. Вернулась в квартиру. На столе стояли мои нарядные куличи, в большой миске поблескивали крашеные яйца. Я замерла посреди кухни. Совсем другими глазами посмотрела на всю эту свою предпраздничную суету. «У меня убили сына…» — звучал тихий голос. Да ведь сегодня Страстная Суббота! Куличи, яйца, цветочки, украшения… Наша преждевременная радость, суета и смех в притворе храма. А за дверьми шло богослужение Великой Субботы. «Не рыдай Мене, Мати, зрящи во гробе…» Да ведь Он мертв! Убит. Замучен и убит. Мы же вчера Его погребали. Это мы сейчас знаем, что дальше. Не так важно, что умер, важнее, что воскрес. А ведь тогда, в ту самую субботу, когда всё произошедшее происходило, всё было совсем по-другому. Проживая всю кошмарную неотвратимость страстных дней, не в силах ничего изменить, спасти Его, хоть как-то помочь Ему, дойдя с Ним до самой Голгофы, до последнего вздоха, последнего вскрика, в своей беспомощности и своем горе, какую непоправимую, неизмеримую потерю испытали любившие Его. Сняв с Креста и погребая, видя, что это конец. Что дальше? Ничего не может быть дальше. Он умер. Всё. Только боль и пустота. И именно туда, на самое дно отчаяния и безнадежности, пришла весть о Воскресении. Именно туда. Великая Суббота — день, чтобы опуститься в тишину и нащупать дно. Впустить в себя скорбь, чтобы всего через несколько часов услышать невероятное. Невозможное. Истинное. Не от куличей. Не из радости. А со дна отчаяния, из глубины потери. Как и тогда. Напуганные, подавленные ученики. Оглушенная горем Мать. Та, у Которой убили Сына… Нет, я не дерзаю, конечно, думать, что в тот апрельский день мне в домофон позвонила Сама Богородица. И все же, совершенно очевидно, что ту несчастную женщину Господь не случайно привёл именно в Страстную Субботу именно к той квартире, где одна невразумленная хозяюшка весело хлопотала и считала этот Великий день «бессмысленным». Я знаю, что завтра и вы, и я снова будем в хлопотах и приготовлениях. И в этом нет ничего плохого. Лишь бы оно не заслоняло собой главное: у Неё убили Сына. Анастасия Смирнова (Писаревская)