СКАЗКА НА НОЧЬ 🕯
СКАЗКА НА НОЧЬ 🕯 〰〰〰〰〰〰〰〰〰〰〰 Илларион Саввич сорок лет преподавал историю, кашлял от дешёвого табака, вечно терял очки в роговой оправе и сердился, если остывал чай. Никаким праведником он с виду не казался: ворчал на сквозняки, в спорах о реформах бывал язвителен и въедлив, а пальто носил до того обтрёпанное, что дочь тайком отпарывала болтавшиеся пуговицы, чтобы пришить их заново на крепкую нитку. Но за всю жизнь никто в доме не слышал от него осуждения. Не из показной кротости — просто в нём напрочь отсутствовала привычка взвешивать чужие грехи. Дочь, уже взрослая, разливая по чашкам крепкий чай, не выдержала: — Папа, скажи мне правду. Сколько тебя оговаривали, сколько несправедливости ты вынес от коллег, от начальства… Как тебе удается никого не судить? Илларион Саввич долго глядел на льняную скатерть, разглаживая её старческими пальцами. — Да никак, Верочка, — тихо отозвался он. — Сам не знаю. Я ведь об этом и не думал никогда. Просто жил. Разве что однажды… чуть не сорвался. Он помолчал, словно нащупывая в памяти давний рубец. — Было это позапрошлой осенью. Пошёл я бродить в старый приморский парк, устал и опустился на скамью. Положил руки на набалдашник трости, прислонился к ним лбом, глаза закрыл. И вдруг чувствую: воздух вокруг словно застыл, осел, будто меня вытолкнуло в какую-то чужую, холодную изнанку мира. И я кожей, каждым волоском почуял: рядом кто-то сидит. Я не поднял головы, но голос зазвучал прямо в груди — низкий, вкрадчивый, пробирающий до самого дна. Гость не угрожал. Он сочувствовал. «Погляди, — говорил он, — сколько на тебя возвели напраслины, как выживали со службы, как завидовали и предавали те, кого ты кормил. Ты смолчал, стерпел. Но скоро тебе уходить из этой жизни. Неужели уйдёшь безгласным? Вспомни их всех. Осуди. Прокляни хотя бы в мыслях — ведь ты имеешь на это полное право». Илларион Саввич вздохнул, и плечи его чуть дрогнули. — И самое жуткое, дочка, что он говорил чистую правду. Забытые обиды поднялись из темноты, свежие, злые, точно вчерашние. Целый час шла эта мысленная брань. Меня ломало, жгло изнутри, подступала такая ядовитая, пьяная сладость — согласиться, припомнить все счеты, плюнуть им вслед… — И что же? — шепотом спросила дочь. — А ничего. Я понял: если пущу в сердце хоть слово, от меня живого места не останется. Я не стал отвечать. Со всего маха ударил тростью по пустой скамье рядом с собой — и побежал. С одышкой, на больных ногах — припустил что было духу, опираясь на палку, сквозь заросли к побережью. Выскочил на самый обрыв, где дул свежий, соленый морской ветер, и упал в траву. Жадно глотал этот воздух, пока морок не выдуло из головы. Вот и вся моя наука. Он виновато улыбнулся и взялся за остывшую чашку. Дочь долго сидела неподвижно, глядя в его сухое, изборожденное морщинами лицо. Потом тихо встала, подошла сзади и бережно обняла старика за худые плечи, прижавшись щекой к седому виску: — Я люблю тебя, папа. #душевное_чтение