Из газеты «Коммунар», 1932г
Из газеты «Коммунар», 1932г Зима 1930 года в Барлуке выдалась лютой. Снега навалило под самые стрехи, и тайга вокруг села стояла черная, глухая. В эту зиму пришел черед раскулачивания для Егора Саввича Филатова — самого крепкого хозяина не только на их улице, но и во всей Куйтунской округе. Егор был из тех мужиков, про которых раньше говорили «сам с усам». Он никогда не гнул спину перед старостой, платил налоги день в день, а его заимка по правую сторону от тракта считалась образцовой. Три добротных пятистенка под железом, своя маслобойня, кожевенный чан, пять дойных коров, табун лошадей и батраки, которым он исправно платил зерном и деньгами. Когда прошлым летом беднота начала сбиваться в артель, Егор лишь презрительно сплевывал: — Играетесь? Пока я свой сепаратор к вам не пущу, ваше молоко так кислятиной и останется. Но когда барлукская ячейка забрала у кредитного товарищества конный сепаратор и открыла общий завод, власть кулака над молоком закончилась. Бедняки пошли за новой властью, а филатовские лавки опустели. В ночь на Крещение в высокое окно филатовского дома тихо, но требовательно постучали. Егор, уже ждавший этого визита, тяжело поднялся с резной кровати. На пороге стоял уполномоченный из района — молодой парень в скрипучей кожаной куртке, с наганом на боку, а за его спиной топтались трое местных активистов-бедняков во главе с председателем комбеда Пантелеем Кривых, тем самым, кому Егор еще три года назад ссужал мешок муки до осени. — Гражданин Филатов Егор Саввич? — голос уполномоченного сорвался на морозе. — Постановлением Тулунского окрисполкома вы лишаетесь избирательных прав и подлежите выселению как элемент, эксплуатирующий наемный труд. Собирайте вещи. Кулак медленно снял с гвоздя тулуп. Внутри огромного пятистенка вдруг стало оглушительно тихо, только трещала береза в голландке да плакал во сне младший сын. Жена Егора, Марфа, заголосила было, бросившись к сундукам, но один из активистов шагнул вперед: — Не суетись, Марфа Никаноровна. Из вещей — самое необходимое. Одежу зимнюю, харчи на дорогу. Остальное пойдет в доход государства. Началось то, что потом в Барлуке назовут «филатовским разорением». Уполномоченный сел за дубовый стол и начал составлять опись. Активисты распахнули тяжелые кованые сундуки. Шелковые платья дочерей, серебряные ложки, мониста — все летело на пол общей кучей. Самого ценного имущества — скота, амбаров с семенным зерном, маслобойни и кожевенного инвентаря — комиссия даже не касалась; оно описывалось отдельно для передачи новообразовавшемуся колхозу «Красный пахарь». Егор сидел на лавке под иконами, курил едкую самокрутку и смотрел в одну точку. Его лицо, обычно багровое от хозяйских забот, посерело. Самым страшным унижением была не потеря денег. Когда активисты добрались до конторки, где лежали долговые книги, председатель комбеда Пантелей развязал грязную тряпицу и выложил на стол ту самую закладную записку. — Помнишь, Егорыч? — криво усмехнулся Пантелей. — Говорил ты мне тогда: «Отработаешь, чай, не гордый». Вот и отработаю. Только теперь ты мне не указчик. Филатов посмотрел на свои каракули, затем перевел взгляд на руки Пантелея — те самые руки, которые дрожали, принимая когда-то милостыню, а теперь уверенно сгребали чужую жизнь в протокол. Утром село собралось у сельсовета. Морозный воздух звенел. Во двор филатовской усадьмы уже заводили подводы: две крепкие кобылы переходили на баланс колхоза, остальных коней переписывали для нужд формирующейся МТС. Под присмотром милиционера стояли розвальни, на которых семью должны были отправить на станцию. Когда Егора выводили из ворот, он остановился посреди улицы. С высокого крыльца своего бывшего дома на него смотрели новые хозяева жизни — сельские пролетарии. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел с нескрываемым злорадством, представляя, как сегодня же переставит забор или пустит филатовскую лиственницу на новую телегу. Дети жались к матери, испуганно глядя на толпу. Филатов обвел взглядом улицу, дымящие трубы соседей, свою беленую кирпичную