Вот абсолютно полный, оригинальный текст этого стихотворения Иосифа Бродского: — 1 августа 2026 г. в 16:59:47.162
Вот абсолютно полный, оригинальный текст этого стихотворения Иосифа Бродского: Набережная реки Пряжки. Автомобиль напомнил о клопе, и мне, гуляющему с лютней, все показалось мельче и уютней на берегу реки на букву «П», петлявшей, точно пыльный уж. Померкший взор опередил ботинки, застывшие перед одной из луж, в чьем зеркале бутылки деревьев, переполненных своим вином, меняли контуры, и город был потому почти неотрезвим. Я поднял ворот. И в окне больницы внезапно, как из крепостной бойницы, мелькнула вспышка желтого огня. И, как волынщик, дующий в волынку, прохожий, забирая по старинке налево, в темноту, увлек меня. Там, в темноте, за пазухой фасада, горел фонарь, и желтизна от сада тянула руку к белому лицу. И, подчиняясь местному закону, я повернулся спиною к газону и подошел к парадному крыльцу. БРОДСКИЙ, ПРЯЖКА И КЛОПЫ. Загадка буквы «П»: В 1966 году Иосиф Бродский увековечил «реку на букву П», кстати это год моего рождения. Пряжка — невзрачная, извилистая петербургская речушка, напоминающая, по меткому выражению автора, «пыльный уж». Советский быт умел приземлять возвышенное. Пока классики воспевали гранитные набережные Невы, Бродский гулял там, где Ленинград поворачивался к творцу своей прозаической, слегка нетрезвой изнанкой. Романтический флёр диссидентства часто скрывает суровую реальность. На набережной Пряжки стоит старейшая психиатрическая больница города. Двумя годами ранее, в 1964-м, будущий нобелевский лауреат провел здесь три недели на судебно-медицинской экспертизе. Желтый огонь в ее окне — это не метафора «мирового зла», а реальный свет в палате закрытого отделения, который поэт запомнил на всю жизнь. Без лишнего пафоса и заламывания рук: система использовала психиатрию как бюрократический инструмент, а поэт превратил этот тяжелый личный опыт в чистую, звенящую геометрию стиха. «Автомобиль напомнил о клопе» — начало, которое вряд ли бы пропустил строгий советский цензор в антологию парадной поэзии. Бродский виртуозно сталкивает приметы технического прогресса (советские «Москвичи») с вечным, неистребимым жителем коммуналок. Сегодня эти строки, рожденные из коммунальной тесноты и больничного одиночества, модно цитировать в уютных петербургских кафе. Заканчивается стихотворение знаменитым «Я поднял ворот». Город Бродского — «почти неотрезвим», то есть пьян от отражений в лужах). Это не парадный фасад с открытки, а живой, промозглый, слегка абсурдный мир, который можно принять только целиком — с его больницами, клопами и гениями.