Деструкция языка, стилистическая глухота и разрушение поэтической культуры
Деструкция языка, стилистическая глухота и разрушение поэтической культуры Эта публикация не несёт в себе претензии на профессиональный разбор, а является мнением обычных людей, которые имеют опыт наблюдения за выкрутасами Е. Бильченко. Её «поэзии» мы касались в том случае, когда апологет майдана вбивала в неё очередную русофобскую дрянь (к примеру, идею, что ополченцы Донбасса – «фашисты») или когда посвящала врагу (морпiху Владу Лозе и прочей укронацистской грязи). Однако Е. Бильченко предлагает приравнять себя к великим, претендует на «нетленку» и этим как будто оправдывает свою вредоносную активность. Оппоненты укродоцентки уже несколько лет указывают, что самое распиаренное благодаря спонсорам майдана изделие «Кто я?» является неудачной перепевкой одного из стихотворений Андрея Вознесенского (1959 г.), поэтического манифеста «Гойя»: «Я — Гойя! Глазницы мне выклевал ворон, слетая на поле нагое. Я — горе. Я — голос Войны, городов головни на снегу сорок первого года. Я — голод». У Е. Бильченко в стишке про бандеровского калачика – анафора, подло заменяющая глубоко трагические образы на майданную конъюнктуру с претензией на роль поэта, аккумулирующего в себе боль всех участников хаоса: «Я — мальчик. Я сплю, свернувшись в гробу калачиком... Я — девочка-врач. Я мчусь в разбитой «Газели»... Я — мама. Я в черном платке стою у порога... Я — батюшка. Я крещу и правых, и левых...» У Вознесенского имя испанского художника Франсиско Гойи, создавшего цикл офортов «Бедствия войны», талантливо сочетается со словами-символами Великой Отечественной войны, отражающими страдания человечества (горе, голод, голос войны, горло), что делает текст бьющим наотмашь. Е. Бильченко, позаимствовав концептуальный приём, пыталась, но не смогла втолкнуть слова в составленный из созвучий метафорический каркас. Не хватило способностей. В «Гойе» экспрессия схожа со сжатой до нескольких строк пружиной, поразительной ёмкости и визуальной точности – без лишнего крика, без истерики поэтический голос звучит от лица всех погибших и выживших. Е. Бильченко традиционно раскручивает ощущение перманентной эмоциональной катастрофы, неаккуратно разбрызгивая слова для создания ощущения «авторского стиля», который воспринимается не как полифония голосов трагедии, а как грязь и демонстрация эго автора. Стилистическая глухота авторки не даёт ей услышать, насколько картонно выглядит её изделие, а запредельная самоуверенность не даёт понять, что если бы не политические запросы спонсоров майдана, стиходрянь «Кто я» в 2014г. осталась бы незамеченной. Её примазывание к Цветаевой, Ахматовой, Бродскому не является случайным. Это не дань уважения их таланту, а эксплуатация имени, спекуляция на авторитетах. Язык классической поэзии строился на строжайшем отборе слов, чтобы каждый звук работал на общую гармонию. Но Е. Бильченко, создавая вторичные поделки, берет трафарет приёмов, созданный другими, и насильно заталкивает в него привокзальный сленг украинской рогулятни вместе со терминами из философии, христианства, геополитики. Лексическим хаосом подменяются языковая дисциплина и высокие смыслы, как будто буйный подросток акриловой эмалью для батарей широкими мазками закрашивает трещинки времени на полотнах великих художников. Расчёт – на эпатаж и эмоции от непривередливых ракушек. Но о магии поэзии в исполняемой поэткой «падучей» на сцене и речи идти не может. Можно долго приводить примеры превращения живой поэтической речи в фекальный отстойник. Но главное – для чего нужна деструкция языка. И дело не только в патологическом нарциссизме. Е. Бильченко – плоть от плоти майдан. Она идеологический источник его хаоса, уродства и насилия. Её поэзия – это майдан в чистом виде. Технические навыки (пусть и очень скромные) и знание классики используются не для созидания нового поэтического языка, а для разрушения и опошления старого. Так и майдан с его идеями рЭволюции гидности был пиром насилия, ненависти и крушения тех слабых связей, которые ещё удерживали общество.