Она летела через полстраны хоронить деда. А он встретил её у калитки. Живой. Кате позво...
Она летела через полстраны хоронить деда. А он встретил её у калитки. Живой. Кате позвонили в пятницу вечером. Она как раз выходила из офиса. Смена закончилась. Голова гудела от цифр, отчётов, бесконечных таблиц. Хотелось одного — добраться до квартиры, снять туфли, лечь. Телефон зазвонил. Номер незнакомый. Код — оттуда. Из республики. Из дома. — Алло? — Катя? Это тётя Нина. Соседка дедова. Ты это... Приезжай. Дедушка твой умер. Она остановилась посреди улицы. Люди обтекали её с двух сторон. Кто-то толкнул плечом. Она не заметила. — Как — умер? Когда? — Вчера ночью. Во сне. Тихо. Трубка замолчала. Катя стояла. Смотрела на серый московский асфальт. И не плакала. Пока не плакала. — Похороны когда? — Во вторник. Успеешь. — Я приеду. Она нажала отбой. И только тут заметила, что дрожат руки. Дед. Егор Степанович. Ей было шесть, когда родители погибли в аварии. Мать и отец — оба сразу. Грузовик на трассе. Гололёд. И она осталась одна. Дед приехал через сутки. Сел перед ней на корточки — огромный, в замасленной фуфайке, с заскорузлыми ладонями. Сказал: — Ну что, Катюха. Будем жить. И она стала жить. У него. В деревне. В деревянном доме на берегу. Он поднимал её один. Пенсия, огород, рыба. Каждое утро — стакан парного молока и кусок чёрного хлеба. Каждый вечер — сказка. Не по книжке — свои, дедовы. Про медведя, который воровал мёд. Про щуку, которая утащила удочку. Про войну, где дед — он правда воевал — потерял двух товарищей, но сам выжил. Она выросла. Школа с медалью. Институт в Москве. Потом — работа. Карьера. Съёмная квартира на окраине. Кредит за телефон. Абонемент в фитнес. И с каждым годом деревня становилась всё дальше. Сначала она приезжала каждое лето. Потом — через год. Потом — на Новый год. Потом — только звонила. А последние пять лет — только открытки. На день рождения. На Девятое мая. Дед не жаловался. Только однажды, года три назад, сказал в трубку — тихо, как будто между прочим: — Катюха, ты б приехала. Я баню истоплю. — Дед, ну ты чего. Работа. Отчёты. Никак. — Ну работай. Работай. И положил трубку. А она не приехала. И вот теперь — билет в один конец. Чёрный платок. И чувство, от которого никуда не деться. Вина. Глухая. Тяжёлая. Как камень. Она ехала двое суток. Поезд до областного центра. Потом автобус. Потом — попутка. За окном проплывали леса. Бесконечные. Густые. Северные. Ели стояли как стена — тёмные, молчаливые. Иногда лес расступался, и открывалась река — широкая, спокойная, в низких берегах. Потом опять лес. Катя смотрела в окно и вспоминала. Как дед учил её косить. Она была мелкая — коса выше неё. А он смеялся: «Ничего, Катюха. Вырастешь — вспомнишь». Как он вёз её в школу на санях — старая кобыла, дедова ровесница, брела по снегу, а дед пел песни. Военные. Про «Катюшу». Про «Землянку». Как однажды, когда она разбила коленку, он нёс её до фельдшера три километра на руках. И всю дорогу говорил: «Терпи, Катюха. Терпи. Мы с тобой сильные». И как в прошлый свой приезд — пять лет назад — она всё время смотрела в телефон. Дед сидел рядом. Молчал. Ждал. А она отвечала на рабочие письма. И не заметила, как он ушёл спать. Теперь не заметить было нельзя. Он умер. И она не успела.