Она не уезжала — её выдворили, и теперь она называет это предательством страны, которую...
Она не уезжала — её выдворили, и теперь она называет это предательством страны, которую сама когда‑то называла домом. Всё началось не с решения, а с ощущения, что воздух стал другим. В 2022 году Алла Пугачёва отправилась в Израиль на лечение — так, во всяком случае, было объявлено. Но когда за спиной захлопнулась дверь, оказалось, что обратного пути, по сути, уже нет. Она не планировала покидать Россию навсегда. Просто однажды на фасаде «Останкино» загорелась бегущая строка с оскорблениями в её адрес, и в Telegram-каналах поползли слухи один другого злее. «Накинулись какие-то люди, писали, — вспоминает она сейчас, и в голосе её не обида, скорее усталое недоумение. — Раз не нравится — начинаешь думать, что делать». Она попыталась договориться, вышла на Сергея Кириенко, но было поздно: Максим Галкин уже наговорил достаточно, чтобы через два дня получить статус иноагента. Дети столкнулись с травлей в школе. Одноклассники дразнили Лизу и Гарри «детьми шпионов». И тогда Пугачёва собрала тридцать тысяч долларов, взяла детей и улетела. Без гражданства, без чёткого плана — просто подальше от этой внезапной жестокости. «Фактически меня выдворили, — говорит она. — А что я предала? Я давно сказала: могу покинуть страну, если она меня предаст. Она меня предала». Она не тоскует по России — она тоскует по дому. Дом для неё — это деревня Грязь, где остались стены, сад и тишина. «У меня пять дней за границей — и уже тоска по дому, — признаётся Алла. — Не по Родине. По дому». Она не знает, вернутся ли они когда‑нибудь. Думает, что дети, возможно, приедут — сделают в том доме музей любви. И добавляет с усмешкой: «Не бесплатный!» В этом же разговоре она вдруг вспоминает Джохара Дудаева. Говорит, что знала его как приличного, порядочного, интеллигентного человека. Что его жена звонила ей, надеясь на помощь. «А чем я могла помочь? — спрашивает Пугачёва, и в голосе её слышится давняя, не отпускающая боль. — Стыдно ей привет передать до сих пор. Алла Фёдоровна… прошу прощения, что не смогла ничего сделать, чтобы Джохар был жив». Она не говорит о политике — она говорит о людях, которых не смогла уберечь. С неожиданной горечью вспоминает Шамана. Когда‑то она разглядела в нём настоящую звезду: харизма, сильный голос, скромный парень. «Очень верила в него, — качает головой. — Думала, весь мир будет перед ним. А сейчас мне смотреть на это больно. Бабло победило добро». И о Никите Михалкове говорит с той же интонацией, с какой говорят о старом друге, который пошёл на сделку с совестью: «Никитушка, я тебя очень люблю. Но это вынужденная позиция. Он говорит то, во что не верит». Она признаётся: из пяти браков настоящими были только два — с Миколасом Орбакасом и с Максимом Галкиным. Остальные — помощь друзьям. С Александром Стефановичем расписалась, чтобы дать ему прописку. С Евгением Болдиным не было любви, только хорошие отношения, но его не пускали за границу из‑за отсутствия штампа в паспорте — и она снова пришла на выручку. А за Филиппа Киркорова вышла, потому что её… забодали. «Забодали» — это слово звучит почти как приговор той красивой сказке, которую они когда‑то играли на публику. Интересно, знал ли он сам, что это был спектакль? О Максиме она говорит иначе. «Влюбилась — и всё. И плевать, поверит кто или нет». Она перечисляет: одинаковые семьи, воспитание, благородство. И добавляет: личная жизнь после пятидесяти есть. И есть разные способы получать удовольствие, чтобы возраст не мешал. Она не уточняет, какие именно, — и, кажется, это уже не так важно. Главное, что сейчас, оглядываясь назад, она чувствует: «У каждой женщины должен быть свой мужчина. У меня — ни Мастер, ни Воланд… Как бы его назвать, чтобы ему не было обидно? Раньше он был моим фаворитом, сейчас это человек, который спасает меня от величайшего греха — от уныния. Я ему очень благодарна за то, что он меня практически вернул к жизни». Она сидит в кадре — безбожно засвеченное лицо, ни одной морщинки, глаза молодые и чуть