Незнакомая девочка подошла к нам на кладбище, когда мы стояли у могилы сына, и назвала ...
Незнакомая девочка подошла к нам на кладбище, когда мы стояли у могилы сына, и назвала его прозвище Полгода прошло после аварии. Мише было двенадцать. Весёлый, шумный, с велосипедом которого было не оторвать с апреля по октябрь. В тот вечер попросил разрешения поехать к другу — недалеко, минут десять. Я сказала езжай. Это была последняя фраза которую я ему сказала. На перекрёстке водитель не справился с управлением. Полгода я жила с этим — с той фразой, с тем вечером, с мыслью что могла сказать нет или хотя бы выйти и обнять его перед выходом. Я не говорила об этом никому. Даже Валерию. Мы приходили на кладбище каждое воскресенье — стояли, молчали, уходили. Слов давно не было. В то воскресенье было холодно. Я поставила цветы, Валерий поправил фотографию — Миша улыбался с неё так же как улыбался всегда, чуть прищурившись, будто знал какую-то шутку которую ещё не рассказал. Девочка появилась тихо — мы не слышали шагов. Лет десяти, в простой куртке, с аккуратно заплетёнными косами. Стояла по другую сторону надгробия и смотрела на фотографию — спокойно, как смотрят на знакомое лицо. Я заметила её первой. — Ты кого-то ищешь? — спросила я осторожно. Девочка подняла взгляд. — Вы его мама? — Да. — Он говорил про вас, — сказала она просто. — Говорил что вы всегда кладёте ему записки в карман куртки когда он уходит в школу. Чтобы он нашёл в обед. Я побледнела. Это знала только я. И Миша. Никто больше — это было только наше с ним, маленькое и тайное. — Откуда ты это знаешь? — прошептала я. — Он рассказал. — Когда? Девочка посмотрела на меня спокойно. — Сегодня ночью, и он просил кое-что передать вам. Мы с мужем не могли пошевелиться. — Что передать? — спросил Валерий едва слышно. Девочка помолчала секунду. Потом сказала слово — одно слово, то самое домашнее прозвище которым я называла Мишу только дома, только когда мы были вдвоём. Которое не знал никто кроме нас двоих. Я закрыла лицо руками. — Ещё он сказал, — продолжила девочка серьёзно, по-детски прямо, — что мама не виновата. Что она всё время думает что виновата — но это неправда. Он просил передать обязательно. Я подняла голову и посмотрела на неё. Откуда она могла это знать. Я не говорила об этом никому. Это жило во мне тихо и никуда не уходило — каждый день, каждую ночь...