Невестка уже выбрала мне комнату в интернате, думая, что я ничего не слышу и ничего не ...
Невестка уже выбрала мне комнату в интернате, думая, что я ничего не слышу и ничего не сделаю Чай уже остыл, а я всё сидела за столом. Кухня тихая. Дети уснули – Полинку я уложила в восемь, Лёшу в половину девятого. Антон закрылся в комнате, он всегда после ужина уходил в телефон, и я давно перестала обижаться. А Кира куда-то вышла в коридор – я услышала, как застучали каблуки по паркету. И дома она ходила на каблуках. Невысоких, сантиметра три-четыре, но я всегда узнавала её шаги. Тук-тук-тук. Быстро, отрывисто, как будто куда-то опаздывает. Кира вообще всё делала быстро – говорила, решала, поворачивалась. Ведь я к этому привыкла за девять лет. Я провела пальцем по клеёнке. Маки на ней давно выцвели – были ярко-красные, стали розовые, а кое-где и вовсе белые. Я купила эту клеёнку ещё при Викторе. Он тогда сказал: «Зин, ну маки – это же на кладбище». А я ответила: «Маки – это лето». И он махнул рукой. Виктор всегда уступал мне в мелочах. В крупных – тоже, если подумать. Но крупных давно уже не было. За этим столом сидели все. И Виктор – пока был жив. И маленький Антон – когда делал уроки, высунув язык от усердия. И Лёшка – когда я учила его рисовать кораблики. И Кира – когда пришла в первый раз, в мае, девять лет назад, и я поставила ей тарелку борща, а она сказала: «Ой, как вкусно, я сто лет домашний не ела». Голос у неё был такой, что хотелось кормить её ещё и ещё. Высокий, с тянущимися гласными на конце, и казалось, что каждая фраза – это вопрос, даже когда это не вопрос. Я тогда подумала – бедная девочка, мать далеко. И я была права. Мать Киры жила в Саратове. Они почти не общались. А Кира очень тянулась ко мне – и мне это нравилось. Мне очень нравилось. В груди что-то потеплело, как всегда, когда я вспоминала то время. Я закрыла глаза и увидела – зима, восемь лет назад. Я поскользнулась у подъезда, упала на руку – запястье хрустнуло, и я тут же поняла: перелом. Два дня лежала дома, потому что не хотела беспокоить. А на третий день приехала Кира. Без звонка, без предупреждения. Просто позвонила в дверь, я открыла, а она стояла на пороге с кастрюлей бульона. Две недели. Каждый день. Она приезжала с утра, варила суп, помогала мне мыться, перевязывала руку. И я стеснялась – мне же за шестьдесят, и вот молодая женщина моет мне голову над ванной. Мне было очень неловко. А Кира говорила: «Мам, ну бросьте, что я – чужая?» Антон заглядывал по вечерам на полчаса, а Кира – с утра до обеда. И однажды она наливала мне чай вот за этим самым столом, на этой самой клеёнке, и сказала: «Мам, вы мне как родная. У меня же своей мамы, считай, нет». Я тогда заплакала. Наверное, это было глупо. Но я так долго была одна. И вдруг – дочка. Та, которой у меня никогда не было. Я положила руку ей на ладонь и сказала: «Ты мне тоже как дочка». И Кира улыбнулась – широко, открыто. С тех пор я так её и называла. Дочка. И вот теперь дочка стояла в коридоре и говорила по телефону. Голос – тот самый, высокий, с тянущимися гласными. Но слова были другие. – Нет, ну я тебе говорю, я уже смотрела, – Кира говорила негромко, но дверь на кухню была открыта, а я сидела в двух метрах от коридора. – Там отдельные комнаты. Питание три раза в день. Медсестра круглосуточно. Нормальные условия, Свет, не то что ты думаешь. Я не шевелилась. Чашка в руке – пальцы сжались на фарфоре так, что побелели костяшки...