Деньги на памятник — 5 июля 2026 г. в 16:04:01.122
Деньги на памятник Тетрадку для сбора денег положили в магазине возле кассы, рядом с коробкой жвачек и банкой леденцов «Взлётная». На обложке было написано синим маркером: «На памятник Фомину Степану Егорычу. Кто сколько может». Писала продавщица Рая, потому что у неё почерк был самый разборчивый в деревне, да и магазин всё равно был местом, где решались почти все важные дела. Не сельсовет, не клуб, а именно магазин: здесь узнавали, кто помер, кто приехал, кому пенсию не дали, у кого корова отелилась. Степан Егорыч Фомин умер в понедельник, утром. Просто не вышел к трактору. Трактор стоял за его воротами, старый, с облупленной синей кабиной, вечно в масле. На нём Степан пахал людям огороды, вытаскивал машины из грязи, зимой прочищал дорогу до фермы, хотя фермы уже почти не было, и до медпункта, хотя медпункт работал два раза в неделю. Трактор в деревне был не техникой, а почти органом власти. У кого трактор — тот и нужен. А Степан нужен был всем. Нашёл его сосед Михалыч. Пришёл просить солярки в долг, увидел, что ворота открыты, а Степан сидит на лавке у крыльца в ватнике и смотрит куда-то мимо двора. Сначала подумал, что уснул. Тронул за плечо и потом долго стоял, держа в руке пустую канистру. Собаки у Степана не было, жена умерла давно, в доме тишина стояла такая, будто он уехал, а не умер. Похоронили на третий день. Людей пришло много: почти вся Берёзовка, даже те, кто последние годы с ним ругался за цену. Степан брал за вспашку недорого, но неровно: с одинокой бабы мог взять бутылку подсолнечного масла, с председателя СНТ — полную цену и ещё бурчал, что тот «на джипе ездит». За это его любили и не любили одновременно. В деревне вообще редко любят чисто. Обычно с припиской: «Мужик был хороший, но…» После похорон Рая сказала у магазина: — Надо памятник нормальный поставить. Не крест же один. Всё-таки человек деревню держал. — Держал, — согласился Михалыч. — Мне прошлой весной картошку вспахал, я ещё не рассчитался. — Вот и рассчитайся теперь, — сказала Рая и достала тетрадь. Первой записалась сама: тысяча рублей. Потом Михалыч — две тысячи, хотя жена потом будет ругаться. Потом фельдшерша Зоя Сергеевна — полторы. Дальше пошли по сто, по двести, по пятьсот. В тетрадке появлялись фамилии: Кузнецовы — 500, Шаровы — 300, Вера Павловна — 1000, «аноним» — 200, хотя все знали, что анонимом был Санька Плотник, которому стыдно было дать мало. Через неделю набралось семьдесят шесть тысяч четыреста. Рая уже звонила в райцентр, узнавала цены. Мастер сказал: «Если без выпендрёжа, уложитесь». Рая ответила: «Нам без выпендрёжа, нам по-человечески». Дочь приехала в пятницу. Никто её сначала не узнал. У Степана, конечно, была дочь — говорили об этом иногда, чаще за столом, когда хотелось вспомнить что-нибудь неловкое. Дескать, в городе живёт, не ездит. Кто-то говорил, что мать её увезла ещё маленькой. Кто-то — что Степан сам виноват, пил тогда крепко. Кто-то махал рукой: «Дела семейные». За последние лет двадцать её в Берёзовке почти не видели. Она вошла в магазин в чёрном пальто, не траурном, а городском, с сумкой через плечо и лицом, на котором было слишком много дороги. Лет ей было около сорока. Волосы тёмные, собраны низко, глаза усталые. За ней втянулся холодный воздух и запах автобуса. ПРОДОЛЖЕНИЕ В КНОПКАХ СНИЗУ 👇