Образование · 28 сентября 2026 г.

Соседка по даче тридцать лет воровала у меня клубнику. Я всё знала. И никогда не говори... — 28 сентября 2026 г. в 12:05:00.246

Соседка по даче тридцать лет воровала у меня клубнику. Я всё знала. И никогда не говорила — до одного дня Нина Васильевна заметила это ещё в первое лето на даче, тридцать с лишним лет назад — что клубника с её кустов, ближних к забору, исчезает быстрее остальной, и что Тоня, соседка, как-то слишком часто оказывалась у этого забора именно в сезон созревания. Поначалу грешила на птиц. Потом на себя: вчера здесь краснела ягода — или на соседнем кусте? Но однажды увидела из окна, как Тоня перегнулась через штакетник и обобрала куст. Ладонь сомкнулась, рука исчезла за досками. Нина Васильевна хотела окликнуть, но передумала. Отошла к столу. Ну, взяла. Что теперь. И каждое лето пропадало понемногу. Тоня брала осторожно: несколько ягод с одного куста, несколько с другого. Будто существовала мера, до которой ещё можно, ещё не совсем стыдно. Соседка давно овдовела, жила одна, считала деньги. Огород не ладился: участок то заливало, то земля пересыхала, яблони затеняли грядки. Клубника росла мелкая, кислая. У Нины Васильевны ягоды наливались крупные, сладкие — муж когда-то хорошо заправил землю. Она собиралась поговорить. Не ругаться, просто сказать: Тонь, я ведь вижу. И представляла, как соседка отведёт глаза, начнёт оправдываться. А потом им снова здороваться, семенами меняться, сидеть у забора. Куда девать этот разговор? Тоня умела слушать и смешно подмечала всякое. Говорили о детях, которые редко приезжали, о соседях, о дождях. Человека она была рада видеть, а за его рукой у грядки всё равно следила. Наконец решила: пусть. Ей хватит. Так и прожили больше тридцати лет. В тот июнь Нину Васильевну подвело давление. Врач велел неделю лежать. Она осталась в городе, тревожась о даче: клубника самая спелая, ещё день-другой — начнёт падать на землю. Вернувшись, получила от Тони компот и записку. После неё делать вид, будто ничего не происходит, уже не выходило. Увидев соседку, подошла к забору. — Прочитала я. Спасибо за компот. — Нин, я… Тоня осеклась. — Садись, — Нина Васильевна указала на скамейку. Тоня села, стиснув руки на коленях. — Я ведь давно знала. Сама видела, как ты брала. — Давно? — Ещё в первые годы. Тоня подняла глаза. — И молчала? Всё это время? — Решила: раз берёшь, значит, надо. — Лучше бы ты тогда поругалась, — тихо сказала Тоня. — Я бы хоть знала, что сказать. А так каждое лето… Ягоды беру, а потом к тебе иду разговаривать. Сижу и думаю: воровка. Нина Васильевна не сразу ответила. Ей казалось, она давно всё уладила — сама с собой. А Тоня ничего об этом не знала. — Мне жалко было тебя обижать из-за горсти ягод. Думала, пусть у человека будет сладкое летом. А что ты себя столько лет ешь… Прости. Знала бы — сама приносила. — Я попросить не могла. Вот дурость: взять могла, а попросить — нет. — Гордость? Тоня кивнула. — Знакомое дело, — вздохнула Нина Васильевна. — Сама такая. Помолчали. За спинами стоял всё тот же забор, через который обе научились разговаривать, не выходя с грядок. — Давай в следующем году тебе клубнику посадим. Усов у меня полно. В том углу посветлее. Землю подкормим, как мой учил. Тоня отвернулась, но слёзы скрыть не успела. — Тебе-то зачем после всего? — Тонь, мы тридцать лет рядом живём. И компот твой я ещё не пробовала. Угостишь вечером? Тоня засмеялась и тут же всхлипнула. — Угощу. Я туда мяты положила. Твоей. Тоже без спроса. — Бери уж. Мяты хватит. Вечером пили компот на скамейке. Говорили долго — не о дождях и соседях, а о себе. О том, как живётся одной и как порой стыдно выговорить простое «дай». А с тех пор клубнику делили пополам. Тоня больше не оглядывалась на кухонное окно, прежде чем протянуть руку к ягодам. Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!