Ответ дает Владимир Даль. В его «Толковом словаре живого великорусского языка» — главно...
Ответ дает Владимир Даль. В его «Толковом словаре живого великорусского языка» — главном свидетельстве о русской речи XIX века — у слова «негодяй» прямо указано значение: негодный человек, в частности — негодный к военной службе. И это не лексикографическая причуда, а отпечаток целого института, державшего в страхе русскую деревню полтора столетия, — рекрутчины. С 1705 года, когда Петр I ввел рекрутские наборы, и до военной реформы 1874 года русская армия комплектовалась так: община обязана была поставить определенное число рекрутов, и приемная комиссия сортировала присланных парней. Годен — забрит лоб, и прощай, родная деревня: срок службы при Петре был пожизненным, с 1793 года — 25 лет, и лишь к середине XIX века сократился. Уходя в рекруты, человек фактически умирал для семьи — по нему выли, как по покойнику, рекрутские причитания составляют отдельный жанр русского фольклора. А негоден — по росту, по здоровью, по увечью — ступай домой. Вот этот-то забракованный и был «негодяем» в исходном, техническом смысле слова. Почему счастливое слово стало бранным Выходит парадокс: изначально «негодяй» — это тот, кому выпал счастливый билет. Известно, что крестьяне порой шли на членовредительство — рубили себе пальцы, портили зубы (без передних зубов нельзя было скусить бумажный патрон), — лишь бы попасть в негодные. Государство отвечало жестокими карами за «уклонение через увечье», и сам этот факт лучше любых рассуждений показывает, насколько завидной была участь «негодяя». Откуда же тогда презрение? Механизм двойной. Во-первых, «негодный» — слово само по себе обидное: вещь, которая никуда не годится, — брак, отброс. Приложенное к человеку, оно унижало независимо от военного контекста: мужик, не годный к службе, часто был не годен и к полноценной крестьянской работе — а в деревенской системе ценностей работник и был мерилом человека. Хилый, увечный, «никудышный» — на него смотрели с жалостью пополам с пренебрежением. Во-вторых, когда военная реформа 1874 года заменила рекрутчину всеобщей воинской повинностью, технический смысл слова умер — и освободившуюся оболочку целиком заняло переносное значение: негодяй как человек, негодный нравственно. К концу XIX века словари фиксируют уже только его. Судьба, заметим, типовая. «Прохвост» когда-то был профосом — армейским надзирателем при арестантах, должность из воинских уставов. «Сволочь» — собирательное слово для всякого сброда, «сволоченного», стащенного в одно место люда. «Подонки» — буквально осадок на дне посуды. Русская брань вообще любит рекрутировать слова из двух источников: из социальных низов и из образов негодности, брака, отхода. «Подлец» и «негодяй» — хрестоматийные образцы обеих моделей. Что знал об этом Фонвизин Есть в этой истории момент, который хочется отметить особо. Эпоха, когда «подлый» переползало из документов в брань, — это эпоха, когда русская мысль впервые всерьез заспорила о том, что делает человека благородным: кровь или поступки. Вся сатира XVIII века — от журналов Новикова до комедий Фонвизина — построена на этом противопоставлении: вот дворянин по рождению, ведущий себя подло, а вот человек «подлого звания» с душой благороднее княжеской. Знаменитая мысль фонвизинского «Недоросля» — что недостойный дворянин есть худшее из явлений — по сути и есть акт перековки слова: подлость объявлялась свойством поведения, а не происхождения. Язык эту работу завершил. Когда «подлец» окончательно стал означать качество души, доступное и князю, и лакею, — в русском словаре, если угодно, произошла маленькая революция: мораль отвязалась от сословия. Слово, рожденное, чтобы закреплять социальную вертикаль, стало инструментом ее морального суда — теперь подлецом мог оказаться и сиятельный граф, и это было куда обиднее, чем любая строка в ревизской сказке. Глеб Караулов Источник-russian7.ru/post/podle...