Сон в лётную ночь. Сон, который целит
Сон в лётную ночь. Сон, который целит Маленький глиняный домик под хворостом соломенного настила прятался от нежных капель знойной капели где-то в холмистой местности слишком свежего травяного окраса. Окна пялились на почти исчезающую дорожку, которая тянулась ужом в самые ближние дали. Солнце же от стеснения щурилось при самом взгляде на безмятежность этого до боли обыденного чудо-убежища. А на заднем дворе по некошеному уклону раскинулись белые пушистые облака. Маленькие и кучные шапочки сахарной ваты на спичечных узких тростинках казались выставкой сладостей или калейдоскопом мечты. Сами же сласти ждали заботливой стрижки умелой рукой овцевода. Камера - будь то она - взлетела меж белых боков и устремилась в синие выси, полные света и яркого лоска. У оператора защемило одну из его четырех внутренних камер. Душа задышала опять и о, шесть. Главное в этой жизни всегда впереди. А позади остается лишь хвост да рога - в том случае, если носитель на этом настаивает. Все можно простить, всего отрешиться. Всегда можно воспарить, не поздно, пока на часах еще не исчезли все стрелки. Ты оглянулся и превратился в соляной столб? Наверное, ты этого слишком хотел. Ведь соль - добрая вещь, оставь ее править пресность теплоходного безразличия, не жадись! А парочка белых барашков всегда тебя примут в свои невесомые объятия. Вот ты все отпустил, вот ты и сам уже совершенно свободен. Летишь лепестком, стоишь на крыле, идешь под небесными парусами. И нежность тебе нестрашна, и незащищенность - твой панцирь. Ты замечал философскую силу российского ратоборца? Назвать грозное милым и даже стеснительным “Бук,” “Тюльпан,” или “Герань?” Нет в этом ехидны, нет карантинного инферналнала. Но есть мечта и мольба, вера и философская бездна. А что будет, если срезать Герань или побрить белые комочки? Упав на зеленые душистые травы они пустят корни, их семена взойдут тысячей новых огней - не обжигающих, но гладящих щеки, пока те не утратят и послевкусье тяжелых морщин. Царапины станут атласным ковром-мимолетом, пинки превратятся в радушные хлопки по плечам. А камера все взлетала и силилась перевернуть Небо и отзеркалить Его. Невольно все шло к тому, чтобы и Земля стала Небом. Мир шил себя заново, овечки мычали и мирно щипали сочные стебли. Глаза их сделались изумрудными, а заглянув в них, наверное, можно было узреть самую тайну витального гимна, что вложен в каждую клетку просто сущего. А человек все по-прежнему блудил в поисках громких целей и места, где лучше. Страна далече же оказалась внутри. Там, на самом дне черного до углей сердца из камня и стружки. Горящего только если облить его сотым бензином, дающего свет только когда человек забывал его освещать. Такого пыльного и дурно пахучего, прокисшего от людских натужных попыток сделать особенным то, что сам по себе - чудо. Нет большего святотатства, чем видеть в Раю запущенный сад. Змея нарисует себя тут же сама, без помощи кредитивного ратотворца, который отдаст имя “Горыныч” более достойным явлениям, и менее вредоносным. А змий укусит неблагодарного в алые губы. И приторный поцелуй станет прологом конца без начала. Барашки же будут блеять до самых до кущ. Он осмотрелся. Остановился. Камера снова спустилась и отдалась белым сахарным ватам. Ему стало тепло, но не жарко. Он упокоился, теперь будет жить! Сон был полётным, хотя погода ему и казалась нелетной. Лето летело. Не спешно и нежно. @izgermanii