Муслим Магометович Магомаев.
Муслим Магометович Магомаев. Мальчик, который не знал отца Он родился в Баку в августе 1942 года. Его дед, в честь которого он был назван, — Муслим Магомаев-старший, известный азербайджанский композитор, чье имя носит Бакинская филармония. Отец, Магомет, был художником. Он ушёл на фронт и погиб в самом конце войны — в Германии, за считаные дни до Победы. Сын родился, когда отец уже воевал. Они никогда не виделись. Мать, драматическая актриса, после войны уехала работать в другие театры страны. Мальчик остался в Баку, в семье дяди, — его вырастили родственники отца. Вот из чего складывалось это детство: без отца, фактически без матери, зато в доме, где звучала музыка и где память о знаменитом деде была живой. Мальчик рос у рояля. Музыка была его домом — в самом буквальном смысле: единственным местом, которое никуда не уезжало и никого не теряло. Голос А потом у подростка прорезался голос. Тот самый баритон — глубокий, свободный, огромный, — который потом узнавала с двух нот вся страна. Он учился в музыкальной школе при консерватории, пел с юности. А в 1962 году, в девятнадцать лет, выступил в Москве — и наутро о нём говорили все. Дальше всё развивалось стремительно, почти неправдоподобно. В двадцать с небольшим его отправили на стажировку в миланский театр Ла Скала — святая святых мирового вокала. Он пел оперные арии так, что ему прочили карьеру в Большом театре. И он же пел эстраду — «Королеву красоты», «Лучший город Земли», «Синюю вечность», «Мелодию» — так, что пластинки сметали с прилавков. Известна история о том, как во время гастролей в Париже директор знаменитой «Олимпии» предлагал ему контракт — остаться, петь в Европе. Из этого ничего не вышло: такие вопросы решались не артистами. В тридцать один год он стал народным артистом СССР — одним из самых молодых за всю историю звания. Его любили так, как, пожалуй, не любили никого из певцов. Толпы у концертных залов. Женщины, теряющие сознание. Всесоюзное обожание, длившееся десятилетия. И была Тамара — оперная певица Тамара Синявская, его жена, его единственная большая любовь, с которой они прожили вместе до его последнего дня. А теперь — главное В конце девяностых годов, когда ему было около пятидесяти шести, он ушёл со сцены. Сам. Без скандала, без болезни, без видимой причины. Просто перестал петь публично. Страна не поняла. Его умоляли вернуться, предлагали концерты, юбилейные вечера, любые условия. Публика была готова слушать его любым. Он отказывался — мягко, но твёрдо. Он объяснял это так: у каждого голоса есть свой срок, отпущенный Богом и природой. И он не хочет, чтобы люди сравнивали его нынешнего с ним прежним. Он хотел остаться в памяти тем, кем был на вершине. Вдумайтесь, какая внутренняя сила нужна для такого решения. Сцена для артиста — это не работа. Это способ дышать. Аплодисменты — это то, без чего артисты, как правило, чахнут и болеют. Мы знаем десятки историй о великих людях, которые выходили на сцену до глубокой старости, потому что не могли иначе, — и публика с грустью смотрела на тень прежнего кумира. Он смог иначе. Чем он жил потом И вот здесь — вторая половина урока, не менее важная. Он не превратился в памятник самому себе. Не сидел в четырёх стенах, пересматривая старые записи. Он рисовал — всерьёз, много, маслом: сказались отцовские гены художника. Он писал музыку и делал аранжировки. Он освоил компьютер — в возрасте за шестьдесят, одним из первых среди людей своего поколения, — создал собственный сайт, сам отвечал на письма поклонников, монтировал записи. Он жил тихо, с Тамарой, в кругу немногих друзей. Не давал скандальных интервью, не участвовал в телевизионной суете, не продавал воспоминания. Он ушел из жизни в октябре 2008 года, в шестьдесят шесть лет. Сердце. Проводить его вышли тысячи людей. А его песни с тех пор не только не забылись — их поют новые поколения, и молодые певцы по сей день меряются с его «Синей вечностью», как с вершиной.