Он вышел на свободу и отправился к матери, но на месте родного дома его ждал лишь зарос...
Он вышел на свободу и отправился к матери, но на месте родного дома его ждал лишь заросший пустырь… Он вышел в шесть утра. Ворота открылись. Железные. Тяжёлые. С тем самым лязгом, который он слышал двенадцать лет. Только теперь — с другой стороны. Вышел. Остановился. Вдохнул. Воздух был другим. Не казённым. Не душным. А живым — с ветром, с запахом прелых листьев и далёкого дыма. Николай постоял немного. Оглянулся на зону — серый бетон, колючая проволока, вышки. Двенадцать лет. Четыре тысячи триста восемьдесят дней. Если считать по-человечески — полжизни. А по-настоящему — вся жизнь, которая была до этого, словно осталась в другом мире. За спиной хлопнула дверь проходной. Всё. Он подхватил вещевой мешок со своим нехитрым скарбом и пошёл. До трассы было три километра. До райцентра — ещё сорок. До родного села — больше трёхсот. Автобус ходил раз в сутки. Билет стоил денег, которых у него почти не было. В справке об освобождении значилось: «Выдать на проезд». Выдали — смех один. На автобус до райцентра ещё хватило бы. А дальше? Он подумал — и не поехал. — Пешком дойду, — сказал вслух. — Ногами. Так будет правильно. Почему правильно — он и сам не смог бы объяснить. Но что-то внутри подсказывало: этот путь нужно пройти. Вынести его на себе. Выстрадать. Чтобы не въехать в родное село на автобусе, словно случайный приезжий, а прийти. Как возвращаются. Как каются. Дорога тянулась через весь край. Трасса. Грунтовки. Полевые дороги. Леса — бескрайние, северные. Сосны и ели стояли сплошной стеной. Иногда деревья расступались, и открывалась река — широкая, спокойная, свинцовая под осенним небом. Иногда попадалось болото с пожухлой травой и хилыми берёзками. Он шёл. Первые дни ноги гудели. С непривычки. В колонии он работал в столярке — руки были заняты, а ноги нет. Теперь каждый шаг отзывался болью. Но он терпел. Шёл и шёл. Ночевал где придётся. В заброшенных домах — их в тех краях было много: деревни пустели, дома стояли с выбитыми стёклами. В стогах сена. Один раз — просто в лесу, возле маленького костра, на еловых ветках. Люди попадались разные. В первой же деревне, километрах в шестидесяти, его окликнула старая женщина у колодца. — Ты чей? Откуда? — Издалека я. К матери иду. — А сам откуда? Николай замялся. Он уже не умел ни врать, ни говорить правду — люди, услышав про тюрьму, сразу мрачнели. Но старушка была простой. — Из тюрьмы я, — сказал он. — Отсидел. К матери иду. Она не отшатнулась. — Садись. Сейчас картошки дам. И сала. Он сидел на лавке возле её дома. Ел. Старушка смотрела на него. — Мать-то хоть жива? — Должна быть, — ответил он. — Письма писала. Последнее — полтора года назад. Может, почта плохо ходит. Старушка промолчала. Но в её молчании было что-то такое, от чего у Николая похолодело внутри. Он доел. Поблагодарил. И пошёл дальше. А мысль осталась. Засела занозой. «А вдруг?..» Он гнал её от себя. Шёл быстрее. Словно можно было обогнать беду. Письма от матери приходили. Сначала — каждую неделю. Потом — раз в месяц. Потом — раз в полгода. Последнее было полтора года назад. Ровные, аккуратные строчки. Почерк — учительский, красивый. Мать всю жизнь проработала в сельской школе. Учила детей читать. А собственного сына научить жизни не смогла. Или смогла — но слишком поздно. Николай помнил тот день. Двенадцать лет назад. Драка. Глупая. Пьяная. Сосед сказал что-то про мать. Злое. Грязное. Николай не выдержал. Ударил. Один раз. Но удар оказался таким, что сосед неудачно упал. Головой о край. И всё. Насмерть. Суд дал ему двенадцать лет. За тяжкие телесные повреждения, повлёкшие смерть. Хотя какой там умысел? Гнев. Ярость. Глупость. Мать на суде сидела в первом ряду. Маленькая. Худенькая. Плакала тихо. А когда огласили приговор, поднялась и сказала...