Иванова говорила: — Прихожу, он заявляет: «Ленок, так устал — руки не поднимаются, когд...
Иванова говорила: — Прихожу, он заявляет: «Ленок, так устал — руки не поднимаются, когда ужинать будем?» То есть поле вспахал, пять вагонов разгрузил, колодец выкопал, всё в одиночку и в непогоду, а руки, натруженные мышкой, у него не поднимаются. Картошку почистить ими никак, лучше подождать два часа. А у меня почти сто контрольных на проверку, у меня семь уроков и родительское собрание, у меня Петров в 10-м «А»! Петров! Хотела, чтоб он меня понимал. Похоже, слишком много хотела. Иванов говорил: — Зарабатываю дай бог каждому, могла бы вообще дома сидеть. Жаждешь работать? Работай, я не против, но не по двенадцать часов! То тетради, то олимпиады, то Петров в милицию попал — и так по кругу. Петров-поганец как член семьи, навек прописался в моих кошмарах. Что она с ними возится?! Надеется взрастить из Петровых нобелевских лауреатов? Хотел, чтоб меня дома ждали с улыбкой и ужином, а не с Петровым и тетрадями. Я что, слишком много хотел? Развелись. Разъехались. Всё как у людей. Иванов завёл себе Настю. Довольно скоро поменял её на Дину. Дину на Еву. И даже не вспоминал про постороннюю женщину Иванову. Почти. Ехал домой, остановился на светофоре, посмотрел по сторонам и в соседней машине увидел Иванову. Сидит рядом с каким-то гнусным типом, хохочет, а у него лысина на полбашки и нос кривой. Да чем он может насмешить?! С таким-то носом! Тьфу! Хорошо, что развелись. За ужином начал рассказывать, как день прошёл. Ева слушала, привычно кивала, ахала и поддакивала. Или не слушала, но кивала, ахала и поддакивала. Дура. Через неделю не выдержал, посмотрел расписание на сайте школы: факультатив с шести до восьми. Иванова вышла без четверти девять. Ну да, как же, великий педагог, несёт свет ученья в массы Петровых. Сказал: — Привет, Иванова. Вот, мимо проезжал, давно не виделись. Давай сходим поужинаем, поговорим. Сказала: — Здравствуй, Иванов. Не вижу смысла ни в ужине, ни в разговорах. Что ты меня держишь? Отпусти немедленно! Потом искры из глаз и темнота. Очнулся на земле. А над ним склонилась Иванова. А за Ивановой в тусклом фонарном свете маячил некий амбал, бубнил: — Еленандревна, ну я ж не знал, ну я ж думал, пристаёт, гадина. Ну Еленандревна, я ж не хотел, ну я ж слегка, а он сразу с копыт! А Иванова плакала и говорила: — Сашенька, ты меня видишь? Сашенька! Скажи что-нибудь! Петров! Ты идиот! Сила есть, ума не надо! Сашенька, миленький, ты живой?! Пахло прелыми листьями, на школьный двор опустился туман, на щеку Иванову упала слеза, обожгла, горячая, и он подумал, что давно ему не было так хорошо и так спокойно. Через год расписались тайком, никому не сообщали — зачем людей смешить. Но на ступеньках загса их дожидался студент первого курса мехмата Петров с дурацким букетом жёлтых хризантем. Откуда только узнал. © Наталья Волнистая