Собирая конфеты со свежей могилы закопанного час назад миллионера, голодная зечка с гру...
Собирая конфеты со свежей могилы закопанного час назад миллионера, голодная зечка с грудничком услышала стук из-под земли. Наклонилась и обомлела... Шоколадные конфеты в золотых обертках лежали на свежей могиле горкой, как в магазине на витрине. Марина сглотнула. Двое суток она не ела ничего, кроме последнего пакета просроченной лапши, выуженного из мусорного бака на окраине. Настя на руках спала, причмокивая во сне, и от этих тихих, доверчивых звуков в животе сводило ещё сильнее, будто внутри крутили ржавый винт. Кладбище в сумерках было пустым, только ветер шуршал венками из свежей хвои да где-то вдалеке каркнула ворона. Рабочие ушли час назад, утрамбовав холм и воткнув временный крест с табличкой «Тарасевич Григорий Петрович». Никто не должен был вернуться. Она оглянулась ещё раз, сердце колотилось где-то в горле. Положила девочку в облезлую коляску с кривым колесом, подобранную на свалке, и быстро сгребла конфеты в карман куртки — штук двадцать, может, больше. Это еда на два дня, если растянуть. Руки дрожали от холода и голода, глина под ногами была мокрой и липкой. Развернула одну, откусила половинку и зажмурилась: настоящий горький шоколад с привкусом жжёного сахара растаял на языке, как запретное счастье. На секунду показалось, что жизнь вернулась. И тут земля под ногами глухо ударила. Раз. Потом ещё. Удар повторился, ритмичный, слабеющий, будто кто-то бил кулаком изнутри в крышку. Снизу, из-под холма. Марина отпрянула, ноги поехали по глине. Она замерла, прижала ладонь к земле. Стук отдавался прямо в запястье, живой, настойчивый, не похожий ни на что из того, что она знала раньше. Ветер стих, даже Настя перестала причмокивать. Кладбище вдруг стало слишком тихим, слишком тёмным. Марина стояла не дыша, в голове метались обрывки мыслей — бежать, бросить всё, спрятаться. Но ноги не слушались. Стук не прекращался. Наклонилась и обомлела…