✨Лишь истинно сильная личность способна столь открыто, но, вместе с тем, с невероятной ... — 7 июля 2026 г. в 09:56:26.152
✨Лишь истинно сильная личность способна столь открыто, но, вместе с тем, с невероятной самообладанием, даже с намеком на печальную усмешку, говорить о своих чувствах перед сложнейшей процедурой — ампутацией рук, безвозвратно обмороженных в Арктике. Двадцать часов ползком по ледяной пустыне, против штормового ветра — это уже само по себе героическое свершение, которое выпадает на долю немногих... А впереди ждет долгий период восстановления в госпитале: 20 операций, осознание надвигающегося полного бессилия и необходимость начать жизнь с нуля в свои двадцать шесть лет. Предлагаем вам прочитать отрывок из книги «Жить для возвращения» самого известного советского летописца Арктики Зиновия Каневского о его командировке на Карское море в марте 1977 года и последующих событиях. После трагедии, случившейся с автором, прошло 18 лет. ✍Мы отправились туда с фотокорреспондентом журнала Витей Брелем, чтобы собственными глазами увидеть эксперимент по зимней доставке грузов для газодобытчиков Ямала... Десять дней подряд мы переходили с судна на судно, с атомохода — на ледокол поменьше, «Мурманск» (где капитаном был мой знакомый по архангельским делам с Женей Цыкиным Владислав Степанович Смолягин), а с него — на грузовой транспорт «Наварин», чтобы видеть воочию все стадии сложной и небезопасной доставки газовых труб и прочего снаряжения на мыс Харасавэй. На том же дизель-электроходе «Наварин» мы вернулись на Большую землю, в Мурманск, ухитрившись побывать в последний мартовский день на традиционном ярком Празднике Севера. И в тот же вечер — самолетом в Москву. Поездка на «Арктику» еще долго грезилась нам и наяву, и во сне, и каково же было нам узнать в августе того же года, что этот атомный ледокол впервые в истории надводного плавания пришел в географическую точку Северного полюса! Тот же корабль, с тем же экипажем и капитаном Юрием Сергеевичем Кучиевым, с которым мы находились бок о бок всего четыре-пять месяцев назад, явились на полюс, а мы и ведать не ведали, что подобное плавание вообще готовится — вот какая была секретность! Вот как умели держать язык за зубами даже очень близкие, давние арктические знакомцы. Они как никто помогли нам осуществить ту мартовскую командировку, и они же словом не обмолвились о задуманном полюсном рейсе. Так, молчали на всякий случай, а точнее, по их собственному запоздалому признанию, на случай вполне возможного конфуза. Что ж, мы с Витей были великодушны и охотно их простили! Постепенно я становился как бы штатным «певцом арктических просторов», героики и романтики высоких широт. Звучит, согласитесь, слащаво и даже похоже на пресловутого «соловья Генштаба» периода афганской войны А. Проханова! И все-таки хочу думать, что мое «пение» имело вполне благородный оттенок: я писал о полярниках, истинных героях, причем в первую очередь о тех, кто был забыт, либо преднамеренно вычеркнут из истории, возвращал имена Самойловича, Ермолаева, Урванцева, Колчака. С последним, кстати, трудности продолжались до самого конца 80-х годов, даже тогда, когда перестройка и гласность вовсю набирали темп. Я упоминал о том, как опубликовал в журнале «Природа» статью о Георгии Седове. Там у меня было ровно два абзаца о другом полярном гидрографе, воине-адмирале, прославившемся изысканиями в Ледовитом океане на рубеже XIX и XX столетий — Александре Васильевиче Колчаке, бывшем Верховном правителе России, расстрелянном советской властью зимой 1920 года под Иркутском. На рукописи моего очерка один из заместителей главного редактора, почтенный академик-геолог и вовсе не плохой человек, написал такие примерно слова: «Не для того я сражался на фронтах Отечественной войны, чтобы в моем журнале появлялось имя ярого врага Страны Советов, адмирала-вешателя» и т. п. Тот очерк вышел «без Колчака». Лишь через год-два, с появлением в журнале «Знамя» романа Владимира Максимова «Заглянуть в бездну», ненавистная нашим людям фамилия начала мелькать в печати, а облик Колчака — на телеэкране. Мне работалось легко и радостно. Да что там радостно —