Шестьдесят шесть. Число казалось Аркадию Ильичу каким-то нелепым, словно перевернутая с...
Шестьдесят шесть. Число казалось Аркадию Ильичу каким-то нелепым, словно перевернутая судьба, потерявшая равновесие. Утро началось с привычного гула холодильника и тишины, от которой звенело в ушах. Он нагладил рубашку, побрился, даже достал из шкафа старый галстук. Где-то в глубине души жила наивная, почти детская надежда: позвонит Борис, спросит про дела, или Виктор пришлет дежурное сообщение, а может, Лена… Лена всегда была самой мягкой. Аркадий Ильич закрыл глаза, вспоминая бетонные джунгли строек и бесконечные смены на заводе. Он строил их будущее, буквально выкладывая кирпичи из своего времени, своих сил, своего присутствия. «Папа, посмотри!» — кричал когда-то Борис. «Папа, помоги!» — просил Виктор. А он отвечал: «Не сейчас, сынок, работа». Работа стала стеной, за которой он спрятался от их детства, а потом и от Веры. Тихий развод стал логичным финалом: Вера просто перестала ждать, когда стена рухнет. К пяти вечера квартира пропиталась пылью ожидания. Телефон молчал, словно сговорившись со всем миром. Горечь, холодная и липкая, подступила к горлу. Он надел пальто и пошел в магазин. — Один «Пражский», пожалуйста, и вот это шампанское, — сказал он кассирше, стараясь не смотреть в глаза. — Праздник какой? — женщина за кассой, уставшая, с потухшим взглядом, вдруг улыбнулась. — День рождения, — тихо ответил он. — О! Здоровья вам крепкого, именинник! Пусть всё плохое останется за порогом, — искренне бросила она, пробивая чек. Эти слова ударили сильнее, чем тишина телефона. Ночью он сидел на кухне. Единственная свеча, зажженная в честь самого себя, отбрасывала на стены длинные, дерганые тени. Аркадий Ильич смотрел на торт, который так и не стал праздничным. Он чувствовал себя «отработанным материалом» — деталью, которую вывели из эксплуатации, потому что она перестала приносить пользу механизму семьи. Он прокручивал в голове кадры: вот Борис получает диплом, вот Виктор уходит в институт, вот Лена выходит замуж… В какой момент их нити перетерлись? На каком этапе «не сейчас» превратилось в «никогда»? Бессонница превратила мысли в пытку. Но когда первые лучи рассвета коснулись подоконника, в комнате стало светлее не только от солнца. Аркадий Ильич понял: он всю жизнь строил стены, а теперь удивляется, что они стали для него тюрьмой. Одиночество не пришло к нему — он сам выстроил его по кирпичику, ожидая, что другие должны были прыгать через эти препятствия, чтобы достучаться до него. Он поднялся, ноги затекли, но в груди теплилось странное, робкое чувство. Он не будет ждать звонков. Он сам станет тем, кто нарушит этот затянувшийся обет молчания. Пусть это будет неловко, пусть это будет поздно, но он сделает шаг первым. Хотя бы просто спросить: «Как ты?». Ведь даже самый крепкий бетон дает трещину, если в нее прорастает жизнь