Маленькая драма семи платьев: на выставке «Великая. Образ женщины в русском искусстве» ...
Маленькая драма семи платьев: на выставке «Великая. Образ женщины в русском искусстве» в Русском музее увлекательно не столько разгадывать смыслы, сколько смотреть на то, как художники обращались с платьями. В русском искусстве наряд — это почти всегда не просто одежда, а целый характер, маленькая драма, а иногда и полноценный выход в свет. И если присмотреться, становится ясно: некоторые картины держатся именно на том, как сидит ткань, как падает складка, как светятся кружева и как работает шаль. В «Княжне Тараканова» Флавицкого историческая точность, скажем так, не главный козырь картины. Зато бархат, атлас, кружево, пышная юбка — и вся сцена выглядит как трагедия, поставленная с ясным пониманием того, как добиться трагедийного эффекта. Очень красиво, очень театрально. Серов в портрете Ермоловой действует совершенно иначе: никаких украшательств, никаких декоративных арабесок, только черное платье, строгий силуэт и взгляд, который сам по себе уже почти сценография. Здесь костюм не старается понравиться — он просто идеально держит форму. И от этого образ становится только сильнее. У Врубеля с Надеждой Забелой-Врубель, наоборот, начинается настоящее цветочное представление. Наряд Врубель сочинил сам — он часто придумывал для жены концертные туалеты и сценические костюмы. Полупрозрачные оливковые и сиреневые слои ткани словно распускаются вокруг фигуры, а огромная фантастическая шляпа напоминает раскрытый цветок. Кажется, что это цветение захватывает весь портрет: складки платья превращаются в лепестки, фон — в их вихрь, подхваченный ветром. Забела будто сама становится частью этой стихии цветения, волшебным цветком из мира Врубеля. Художник много раз переписывал драпировки и признавался, что писать платье было труднее, чем человеческое тело. Платье словно живет своей жизнью: переливается, распускается, колышется, а огромная шляпа делает весь портрет похожим на волшебную афишу к опере, которой еще нет, но очень хотелось бы увидеть. У Маковского история совсем другого темперамента, но не менее очаровательная. Юлия Маковская пришла в мастерскую в красном бархатном капоте, села в кресло, обиделась, стала резать книгу ножом — и тут художник понял, что портрет уже готов. Это тот случай, когда натура оказалась настолько выразительной, что искусству осталось только не мешать. Леон Бакст в портрете графини Келлер работает почти как кутюрье с кистью: белый атлас, жемчуг, шляпа, кружево, безупречная линия силуэта — все выстроено так тщательно, что это уже не портрет в привычном смысле, а светский этюд о том, как выглядит абсолютная элегантность. Нестеров в «Амазонке» добавляет в эту галерею совсем другую ноту — сдержанную, свежую, очень современную. Молодая женщина в костюме для верховой езды выглядит не просто собранной, а внутренне абсолютно свободной. В ней есть та редкая порода спокойной уверенности, которая не нуждается ни в каких дополнительных украшениях. И в силу этого удивительное отстранение, которое только добавляет ей красоты, а портрету жизни. Ахматова у Альтмана — образ, который давно перерос портрет. Темно-синее платье, желтая шаль, четкий профиль, минимум деталей и максимум присутствия. Все очень просто, но именно в этой простоте и есть блеск. Такой образ не стареет, потому что соткан из точности, вкуса и абсолютного чувства меры. Но платьев, на самом деле, в экспозиции гораздо больше. И у каждого - своя история. В итоге эта выставка работает как очень изящный визуальный роман, где каждая героиня входит в кадр со своим характером, а каждое платье знает о себе чуть больше, чем можно было предположить. Неудивительно, что эти картины не утрачивают своей силы и спустя столетие: искусство, где есть стиль, ирония и чуть-чуть блеска, всегда особенно хорошо держит внимание. #Русский_музей #Великая_Образ_женщины_в_русском_искусстве Подпишись на «КУЛЬТУРНЫЙ ШОК»