Когда сын отвёз меня в дом престарелых, внуку было тринадцать. В восемнадцать он вернул...
Когда сын отвёз меня в дом престарелых, внуку было тринадцать. В восемнадцать он вернулся и сказал: Бабушка, собирайся Раннее утро в старой квартире начиналось одинаково. Сначала тихо гудел холодильник, потом в трубах просыпалась вода, а следом просыпалась и она. Тамара Петровна открывала глаза, смотрела на серый прямоугольник окна и некоторое время лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Сердце работало ровно. Нога после перелома почти не болела, только к непогоде начинала ныть тупой знакомой болью. Она садилась на край кровати, нащупывала ногами старые тапки с вытертым мехом внутри и шла на кухню. Она достала из навесного шкафчика белую чашку с синими васильками. Ту самую. Повертела её в руках, провела пальцем по ободку, на котором осталась крошечная трещинка. Мише тогда было семь лет, и он полдня выбирал подарок. Стоял в магазине, перебирал чашки, хмурил лоб, как взрослый, а потом показал продавщице на эту и сказал: «Вот. Она как бабушкины глаза». С тех пор чай она пила только из неё. Она отхлебнула горячего чая и посмотрела на табуретку, стоявшую у подоконника. На этой табуретке всегда сидел Миша, когда приезжал. Она специально её не двигала. Пусть стоит. Надо будет в следующие выходные напечь пирожков с капустой, он любит. Или с яблоками. Надо будет встать пораньше в субботу, замесить тесто, поставить подниматься в тепле, а потом долго раскатывать скалкой, пока не станет тонким и податливым. Она ещё не знала, что пирожков не будет. Она ещё не знала, что в это самое утро её сын Андрей уже сидел в машине, смотрел на часы и ждал, когда жена Ирина наконец выйдет из дома. А внук Миша стоял у окна в своей комнате, стиснув зубы, и смотрел, как по стеклу ползут первые капли дождя. Он уже знал. В девять утра в прихожей раздался звонок. Она открыла дверь. В дверном проёме стоял Андрей. За его плечом маячила Ирина, и на лице у неё было то особенное выражение, с каким ходят к зубному врачу: неприятно, но надо перетерпеть. Ирина не сняла пальто. Это бросилось в глаза сразу. Она так и осталась стоять в светлом бежевом пальто, переступая с ноги на ногу на коврике у порога. И позади всех, почти в тени лестничной клетки, стоял Миша. Он не смотрел на бабушку. Он смотрел куда-то в пол, в угол, где стена сходилась с потолком, куда угодно, только не на неё. Тамара Петровна всё поняла мгновенно. Есть в жизни моменты, когда тебе ещё ничего не сказали, но тело уже знает. По тому, как сын слишком долго вытирает ноги о коврик. По тому, как невестка не смотрит в глаза. По тому, как внук сжимает кулаки в карманах куртки так сильно, что ткань натягивается на костяшках. — Проходите, — сказала она спокойно. — Чего в дверях стоять. Они прошли. Ирина села на край стула в прихожей, словно боялась испачкать пальто о старую обивку. Андрей прошёл на кухню, сел за стол, упёрся локтями в клеёнку с цветочками. Миша остался стоять в коридоре, прислонившись спиной к стене. Тамара Петровна включила чайник, хотя никто не просил. Руки должны быть чем-то заняты, когда сердце колотится где-то в горле. — Мам, нам надо поговорить, — сказал Андрей. Она не обернулась. Достала из шкафчика чашки, поставила на стол. Чашки были обычные, не Мишина, та стояла отдельно, с краю, у окна. — Я слушаю, — сказала она и села напротив сына. Он говорил долго. Слишком гладко, слишком правильно, как человек, который несколько дней репетировал эту речь перед зеркалом. После перелома ей стало трудно ходить. Она стала медленнее. Иногда ей нужна помощь, а они с Ириной работают, устают, приезжают не так часто, как хотелось бы. Он нашёл хорошее место. Частный пансионат за городом. Там чисто, тепло, врачи, медсёстры, пятиразовое питание. Временное решение. Только на время. Пока она окрепнет, пока нога перестанет болеть, пока всё наладится....