— "Дед, а ты там был? — спросил Лешка, не отрывая взгляда от подноса.
— "Дед, а ты там был? — спросил Лешка, не отрывая взгляда от подноса. Дерево было шершавым и теплым в его ладонях. Картинка на дне казалась живой: пузатые корабли с резными носами, похожими на драконов, покачивались на нарисованных волнах, пальмы клонились под ветром, которого здесь, в пыльной прохладе чердака, никогда не бывало. Дед Матвей медленно опустил на пол тяжелую коробку со старыми елочными игрушками. Он подошел, тяжело опираясь на трость, сел на перевернутый фанерный ящик рядом с внуком и прищурился. Морщины у его глаз собрались лучиками, как расходятся круги по воде. — Был ли… — протянул он, забирая поднос. Его огрубевшие пальцы, знавшие только топор да рубанок, удивительно бережно погладили потрескавшийся лак. — Не до заморских стран мне было, Алешка. Корабли эти твой прадед Иван привез. В сорок пятом, когда возвращался. Лешка удивленно моргнул. Прадеда Ивана он видел только на выцветшем портрете в гостиной — строгий, в гимнастерке, которая казалась на фотографии колючей. — Как это — привез? Это же Япония какая-нибудь или Китай! Оттуда тысячи километров! — Для кого километры, а для него дорога домой была, — дед поставил поднос себе на колени. Солнечный блик упал на борт нарисованного корабля, заставив его сверкнуть настоящей бронзой. — Война-то кончилась, эшелоны домой шли через всю страну. Стояли долго, сутками. Дед Матвей провел пальцем по глубокому шраму на краю подноса. — Трофейный. Он его вместо разделочной доски таскал, хлеб резал, потому дно все щербатое. Лешка смотрел то на царапины, оставленные чьим-то зазубренным ножом, то на идеальные, яркие борта кораблей. Теперь грубые сколы не портили вещь. Они делали ее настоящей. Эта доска помнила запах вокзального кипятка, махорочный дым и дрожание стальных колес. — Значит, эта картинка тоже чья-то история? — тихо спросил внук. — Целая повесть, — кивнул дед. — О том, что самая дальняя страна иногда начинается прямо на твоей ладони. — Хватит ему лежать тут. Пойдем вниз. В кухне пахло антоновскими яблоками и мятой. Дед Матвей расстелил на дубовом столе чистую льняную скатерть. Аккуратно, словно боясь расплескать тишину, положил на нее деревянный поднос. Достал из буфета жестяную банку, насыпал внутрь сушек с маком, сверху бросил несколько карамелек-подушечек. — Беги, ставь самовар, капитан дальнего плавания, — подмигнул дед. — Будем чай пить. Прямо как те купцы на картинке. Только наша заварка, выходит, повкуснее ихнего риса будет. Они сидели плечом к плечу, слушая, как начинает тонко петь труба самовара. За окном садилось солнце, окрашивая стены кухни в медовый цвет. Лешка взял теплую сушку, макнул ее в горячий чай и вдруг понял, что больше никуда не хочет переноситься. Заморская страна с кораблями осталась на дне старого дерева, а настоящая жизнь, полная и вкусная, была здесь — в скрипе половиц, в клубах пара, в тихом дыхании деда и в истории, которая наконец сошла с чердака, чтобы снова стать частью дома." Иван Иванов из цикла "Надо только захотеть"