«Здравствуйте.
«Здравствуйте. Я не знаю, какое сегодня число у вас. У нас — зима. Очень холодно и голодно. Я пишу это в дневник. Не знаю, прочитает ли кто-нибудь. Но если вы читаете — значит, вы есть. Значит, город выстоял. Нас становится всё меньше. Вчера умер Лёнька с третьего этажа. Он всё просил хлеба. У нас сегодня 125 граммов. Это на весь день. Мама говорит — надо жевать долго, тогда кажется, что больше. Я жую. Не помогает. Я слышал, что по льду Ладоги идут машины. Говорят, это Дорога жизни. Мы ждём. Мы очень ждём. Если вы есть, если вы читаете — пожалуйста, не забудьте нас. Не дайте никому сказать, что этого не было. Мы тут есть. Вернее, мы тут были. Я не знаю, доживу ли до завтра. Но я хочу, чтобы вы знали: мы держались. Мы очень хотели жить. Просто у нас не было еды. И тепла. И сил. Расскажите про нас. Про Лёньку. Про маму. Про 125 граммов. Про то, что нас убивали не только снаряды. Нас убивали голодом. Специально. Я верю, что вы помните. Потому что если вы забудете — мы исчезнем совсем. До свидания. Или прощайте. Я не знаю, какое слово правильное. Ваш неизвестный друг из Ленинграда. Зима 1942 года». --- Это письмо — не настоящий документ. Но каждое слово в нём — правда. Правда 1 093 842 погибших мирных жителей. Правда 97% умерших от голода. Правда детей, чьи дневники мы переписали на стенах нашей экспозиции «Ленинградский реквием». Сегодня мы отвечаем этому ребёнку: мы помним. Мы рассказываем. Мы не дадим исчезнуть.