Большеголовый кареглазый мальчонка, худенький, загорелый до черноты, катит по степи дре... — 3 июля 2026 г. в 02:45:18.647
Большеголовый кареглазый мальчонка, худенький, загорелый до черноты, катит по степи дребезжащий возок. Босые ноги поднимают клубы пыли, она оседает на руках, плечах, путается во всклокоченных волосах, забивает нос, рот. Мальчонка по – взрослому смачно сплёвывает на землю, подтягивает повыше стираные – перестиранные, латаные – перелатанные штанишки. «Сметана, - кричат ему хлопцы, верёвку-то затяни лучше! До дому шлёпать да шлёпать! А ты тут со своими штанами…» Мальчонка два раза обматывает вокруг впалого живота обрывок измочаленной верёвки, завязывает на два узла; штаны теперь прочно держатся на тощем детском тельце. И… возок дребезжит дальше. И так же пыль забивает нос, и так же ноют сбитые до крови ноги, и так же сводит от голода живот. Мальчонка до удивления белоголов. В самом деле, сметана, да и только. В компании с другими мальчишками он ещё утром отправился в Мормыши за солью. По утреннему холодку пацаны бодренько, где прошли, где пробежали 18 километров до озера. А вот обратно еле бредут: и возки тяжёлыми стали, и ноги как будто свинцом налились, и пустые желудки весёлую музыку играют. Забрели в колок, травы какой-то поели, кореньев накопали, сыроежками закусили. Вздулись животы, а ощущения сытости не прибавилось. Затарахтели опять возки по степи, но как-то тяжко, с натугой: 36 километров пройти, туда и обратно слишком много для десятилетнего ребёнка. А дома не сытнее: война. Отец – кормилец на фронте погиб, мать с утра до ночи на ферме горбатится. Рано повзрослел белоголовый мальчонка. Некому его жалеть да ласкать, оберегать от тяжёлой крестьянской доли: лето – самый разгар работы в деревне. Весной, в самую распутицу, вроде бы полегче да посвободнее сельчанам. И белоголовый мальчонка, переделав всё, наказанное матерью, вырвется поиграть в лапту. Прыгая через ледяные ещё лужи на островки нерастаявшего колючего зернистого снега, мчится он по грязи наперегонки с друзьями. Босые ноги, красные, в цыпках, опухли от холода. Да разве удержать хлопчиков дома, когда на пригорках проклюнулись первые ёршики молодой травы? Взберутся мальчишки на такие полянки, попляшут на подсохшей земле, согревая ноги, и – вниз. Кто быстрее? А вечером будут болеть застуженные ноги. И бабушка, ласково ворча, как обычно, будет мыть кровоточащие ранки каким-то травяным отваром. Она и ругать-то внука не может: не его вина, что нет у него даже плохонькой обувки. Всё война съела: и достаток, и покой. Горькое, бедное, голодное, тяжёлое – военное детство. Устоявшееся, привычное , размеренное рухнуло враз, оставив только горечь утрат и боль страданий. Но разве осознавал белоголовый мальчонка это до конца? Наверное, нет. Потому что было ярко-синее на свете. Это небо. Было ярко-жёлтое. Это солнце. Было зелёное. Это трава. И когда всё сплеталось в яркий ковёр, наполненный шумом, звоном, трескотнёй, казалось, что жизнь очень длинная, а впереди – только счастье и радость. Вот этой тихой радостью и счастьем, о которых мечталось когда-то в детстве, светились глаза красивого мужчины средних лет. « В самом ли деле всё это происходит со мной? – думал он. – Я ли это?» Мужчина стоял в Кремлёвском Дворце съездов. Вокруг – блеск хрустальных люстр, позолота внутреннего убранства, бархат кресел, приглушённый говор иностранцев, мягкие ковровые дорожки, улыбчивые лица.