Я ТЕБЯ ВИЖУ
Я ТЕБЯ ВИЖУ Она вошла в троллейбус: двадцатилетняя, стройная, с худыми острыми плечиками, изящно подчеркнутыми черной водолазкой. Бледное лицо оттеняли темные волосы на прямой пробор, собранные сзади в пучок, как у героини «Холода». Макияж тоже был сделан под этот сериал, причем мастерски – я оценила. А вот низ незнакомка видоизменила. Не стала слепо копировать сериал – взяла за основу идею. Разбавила широкими джинсами тотал блэк героини – и стала еще лучше. Мысленно я поставила ей тысячу лайков. Хороша. И нет, это не природное совпадение. Цепкий женский взгляд обнаружил в проборе и на висках тончайшую полоску «родных» волос. Они отличались на тон, не более. Но этот тон кто-то заботливо подогнал под образ. Как и маленькие круглые сережки с камушками. Великолепно. Я не смотрела на нее – любовалась ее движениями, поворотами, игрой плеч. И испытывала при этом какой-то странный восторг без грязных примесей – так смотрят на картину или икону. Я подумала – кто же зритель этого великолепия? Ну, кроме меня. И ощупала троллейбус глазами. Рядом с незнакомкой сидел уставший и стекающий от этой усталости на сидение мужик, будто бы лишенный всякой опоры в теле и в одежде. На нем была мятая хлопчатобумажная майка в полоску, словно извлеченная из зада огромного удава, который ее старательно пережевывал. И тело у него было такое же мятое, и лицо, и даже усы. Я в первый раз в жизни видела такие мятые усы, неровно и неряшливо нависающие над губой. Рядом с ней за поручень держался эффектный парень лет тридцати с оригинальной прической. Волосы доходили до поясницы, но подстрижены они были неравномерно. Виски были выбриты и успели уже отрасти. И вот он одной рукой держался за поручень, а другой щупал их нервно – видимо, пора было снова выбривать. И эти злосчастные виски интересовали его гораздо больше незнакомки. Рядом стояла грузная тетка с тремя большими пакетами, развалившимися по салону. В каждом из пакетов было молоко. Я еще подумала, мол, зачем ей столько молока, оно же испортится. А может, уже испортилось. И потому она его и везет перерабатывать, например. Тетка тяжело вздыхала, иногда поворачивала голову и хрустела шеей, пытаясь размять грузное тело, и внимательно следила за молоком – чтобы не убежало. Точнее – не убегло. А пакеты упрямо расползались и шевелились, будто живые. Где-то ближе к кабине водителя молодой человек с крайне опухшим лицом и трясущимися руками пытался открыть бутылку лимонада. Руки не слушались. При взгляде на него я на секунду ощутила физическую боль в голове. Где-то рядом еще сидел молодой отец с хорошенькой дочкой лет восьми. Оба голубоглазые и светловолосые. Было заметно, что его поло и ее платьице проглажены одной и той же женской заботливой рукой. Девочка прижималась к папе, будто он самый сильный на свете. Они были внутри какого-то особого невидимого кокона из сладкой ваты. Еще была уставшая дама с аккуратной стрижкой, смотрящая в телефон. Видимо, она привыкла к этому положению, потому что ни разу не подняла головы. И потому что на ее плечах уже стал образовываться едва заметный горбик от такой вредной привычки: читать головой вниз. Рядом еще сидел азиатского вида молодой человек в наушниках, задумчиво рассматривающий свои кроссовки. И какой-то дед в сланцах, которые он сочетал с длинными и грязными белыми носками. Никто, кроме меня, не смотрел на нее. А если бы и смотрели, что бы они могли понять? Что девушка хорошенькая? Что модно одета? Что ей идет? Что она фертильна, и возможно есть шанс замутить? Нет. Все эти люди были заняты своими делами. Кто бы смог их в этом упрекнуть? Но у этого послания все же был зритель. Один, но внимательный, смотревший во все глаза. Замечающий трудоемкость каждой детали. Восхищенный и влюбленный безо всяких «но». Зритель, понимавший, почему надо было оттенить волосы, почему они собраны в пучок, почему нарушен тотал блэк, и почему губы нюдовые, а не красные. И этот зритель как раз думал над статьей «для кого одеваются женщины». Выходит, для меня, хе-хе.