Вся деревня хотела поймать кошку, которая воровала рыбу с базара. .
Вся деревня хотела поймать кошку, которая воровала рыбу с базара. . Зимой в Берёзовке за рыбу могли поссориться всерьёз. Не потому что люди были злые. Потому что голод делает мелочи большими. Каждый кусок считали. Каждую картофелину берегли. На базаре старухи долго мяли в руках монеты, прежде чем купить селёдочную голову для супа. Мужики делали вид, что не замечают, как жёны разбавляют кашу водой. И тут появилась кошка. Серая, худая, с белой грудкой и тяжёлым животом после недавних котят. Она приходила к рыбным рядам утром, когда продавцы только снимали с ящиков мешковину. Сначала никто не обратил внимания. Кошки в деревне всегда крутились у еды. Но потом она начала воровать. Не объедки. Не чешую. А целую рыбину. Подскакивала резко, хватала зубами карася или окуня и бросалась прочь так быстро, что торговки только кричали ей вслед. — Ах ты зараза! — Да поймайте её кто-нибудь! — Совсем обнаглела! Через неделю кошку уже ненавидели. В такое время воровство еды не казалось шалостью. У тётки Гали украли две рыбины. У старика Прохора — одну, но крупную. У мальчишки Федьки, который помогал матери торговать на базаре, кошка утащила почти последнего судачка. — Надо прибить, — сказал кто-то у лавки. Федька тогда ничего не ответил. Ему было двенадцать, но он уже знал цену рыбе лучше многих взрослых. Мать считала выручку по копейкам, отец лежал дома после травмы, младшая сестра кашляла за печкой. Рыба у них не была товаром из лишнего. Это была зима, дрова, соль, лекарство, хлеб. Но Федька заметил странное. Кошка не ела украденную рыбу. Ни разу. Она не забивалась под сани, не грызла добычу за сараем, не дралась с другими котами. Она хватала рыбу и сразу бежала к лесу. Всегда одной дорогой. Через задний двор кузницы, мимо старой бани, потом к сосняку за оврагом. — Мам, она не себе таскает, — сказал Федька. Мать даже не подняла головы. — А кому? Попу на поминки? — Не знаю. — Вот и молчи. Завтра опять полезет — швырни в неё поленом. Но Федька не швырнул. На следующий день он спрятался за телегой и стал ждать. Кошка пришла ближе к полудню. У неё были обледеневшие усы и один глаз чуть прищурен от старой царапины. Она долго сидела у пустого ящика, будто выбирала момент. Когда Прохор отвернулся, кошка прыгнула. Схватила рыбу. Побежала. Федька бросился следом. Сначала по деревне. Потом через овраг. Потом в лес. Снег был глубокий, валенки проваливались, дыхание жгло горло. Кошка двигалась рывками: останавливалась, оглядывалась, снова бежала. Федька думал, что она приведёт его к котятам. Так и было бы понятно. Мать-кошка ворует для своих. В этом даже злиться трудно. Но кошка добежала до старой сосны, положила рыбу в снег и начала её закапывать. Не есть. Не рвать. Закапывать. Носом, лапами, быстро, аккуратно. Потом она оглянулась и исчезла в узкой каменной щели под корнями. Федька замер. Он знал это место. Старые говорили, что раньше там было волчье логово. Детям запрещали туда ходить: камни, пустоты, лисьи норы, можно провалиться. Из щели донёсся тонкий звук. Не кошачий. Федька сначала решил, что ветер. Потом звук повторился. Похожий на детский кашель. У него похолодели руки. Он подполз ближе. — Эй, — прошептал он. Из темноты ответило слабое: — Мама? Федька отполз так резко, что ударился затылком о корень. Потом вскочил и побежал обратно в деревню. На базаре ему не поверили. — Ребёнок в лесу? Ты с ума сошёл? — В логове? — Насмотрелся сказок. Но он кричал так, что мать наконец схватила платок и пошла за ним. За ней пошёл Прохор с багром. Потом кузнец. Потом ещё трое. Кошка встретила их у сосны. Встала перед щелью. Зашипела. Маленькая, худая, почти прозрачная от голода, но такая, что взрослые мужчины остановились. — Отойди, — сказал кузнец. Кошка не отошла. Только когда Федька присел и тихо сказал: — Мы не за рыбой. Мы к ребёнку. Она перестала шипеть. Не поверила полностью. Но отступила на полшага. В расщелину первым полез Федька. Ему было легче пролезть. Внутри пахло шерстью, сырой землёй, рыбой и