Первый раз я заметила это случайно. Искала в маминой комнате запасное одеяло — своё я о...
Первый раз я заметила это случайно. Искала в маминой комнате запасное одеяло — своё я отдала в химчистку, а ночи в конце апреля ещё были прохладные. Открыла нижнюю створку старого шкафа, того самого, что стоит у нас в квартире, наверное, дольше, чем я живу на свете, и рука наткнулась не на одеяло, а на что-то мягкое, шуршащее, спрятанное за стопкой постельного белья. Я вытащила пакет. Внутри лежали новые детские вещи. Крошечные ползунки с зайцами, две пелёнки, чепчик, пара распашонок с не срезанными ещё бирками. Всё чистое, только из магазина, аккуратно сложенное, будто кто-то собирал приданое. Я села на край маминой кровати с этим пакетом на коленях. Мне тридцать девять, я администратор в салоне красоты, детей у меня нет и, если честно, уже не будет — так сложилась жизнь, и я давно перестала себя за это грызть. У мамы одна дочь, я. Внуков в нашей семье не предвиделось. Так откуда в шкафу детское? Первой мыслью было что-то тёплое, глупое: может, мама надеется, может, она купила это для меня, как знак, как молитву без слов. Но я тут же одёрнула себя. Мама не такая. Она женщина трезвая, шестьдесят три года прожила без иллюзий и меня к тому же приучила. А потом пришла вторая мысль, и от неё внутри всё сжалось. Лёша. Лёша — сын маминой двоюродной сестры, мой троюродный брат, хотя мы всю жизнь звали друг друга просто братом и сестрой. Двадцать восемь лет, обаятельный, языкастый, из тех, кто может занять денег так, что ты ещё и благодарить его будешь за оказанную честь. За последние года три он вытянул из мамы, по моим прикидкам, тысяч восемьдесят, а то и больше. То на съём, то на какое-то дело, которое вот-вот выстрелит, то просто до зарплаты, которой у него, кажется, отродясь не было. Каждый раз мама давала. И каждый раз я узнавала об этом позже, когда деньги уже растворялись, а обещания вернуть таяли, как снег в марте. Мы с ней ссорились. Я говорила: мам, ты его не спасаешь, ты его топишь. А она сжимала губы и отвечала: он же родня, Ир. Как я ему откажу. Последний раз был осенью. Лёша сказал, что у его девушки будет ребёнок, что им нужно на первое время, что он всё вернёт с процентами, потому что теперь-то он остепенится. Мама дала сорок тысяч. Через месяц выяснилось, что никакой девушки уже нет, а деньги ушли на что угодно, только не на пелёнки. Я тогда впервые накричала на маму по-настоящему. Она плакала. Я чувствовала себя чудовищем и всё равно была права. И вот теперь — детские вещи. В шкафу. Тайком. Я сидела и понимала: он снова к ней подобрался. Снова эта история про ребёнка. Только на этот раз он играет тоньше — не просит деньги в лоб, а разжалобил маму так, что она сама, своими руками, на свою пенсию покупает младенцу приданое. А потом эти вещи, наверное, окажутся проданы, или их вообще не существует никакого младенца, а есть только Лёшин очередной спектакль. Я убрала пакет обратно, точно как лежал, и ничего маме не сказала. Решила проследить. Следующие две недели я жила как сыщик в дешёвом сериале. Приходила с работы раньше, прислушивалась к маминым телефонным разговорам, проверяла, не пропадают ли из дома деньги. Мама заметила, что я стала колючая, спросила пару раз, что случилось. Я отмахивалась: устала, сезон, клиентов много. А про себя копила злость. Знаете, это странное чувство, когда ты заранее готовишься к предательству. Ты его ещё не поймал за руку, но уже репетируешь свою обиду, уже подбираешь слова, которые скажешь. Я представляла, как выложу маме всё: и про шкаф, и про Лёшу, и про то, что нельзя быть такой наивной в шестьдесят три года. Один раз я увидела в мамином телефоне непрочитанное сообщение. Имя абонента — «Катя, 2 подъезд». Текст я успела прочитать краем глаза, пока мама выходила на кухню: «Тётя Валя, спасибо вам огромное, я так и знала, что вы поймёте. Я верну, честно верну, как только смогу».