Ты мне больше не дочь!
Ты мне больше не дочь! Ночь выдалась промозглой, такой, что даже собаки в деревне попрятались по конурам, не подавая голоса. Аня шла по раскисшей от осенней сырости тропинке к дому, и чувствовала, как холод пробирается под лёгкое пальто. Ей было девятнадцать, и она возвращалась домой позже, чем следовало, чем позволял отец. Она подошла к калитке, которая предательски скрипнула, выдавая её с головой, и замерла на секунду, прислушиваясь к тишине. Но дом молчал, чернея провалами окон. Аня вошла в сени, стараясь ступать как можно тише, сняла сапоги, которые показались ей невероятно тяжёлыми, и толкнула дверь в комнату, шагнув в густую, хоть глаз выколи, темноту. И в ту же секунду, когда она сделала первый шаг в эту черноту, вспыхнул свет, бьющий по глазам, заставивший её зажмуриться и втянуть голову в плечи, как нашкодивший котёнок. На табурете, посреди комнаты, сидел отец. Григорий Петрович. Его лицо и так суровое и замкнутое, сейчас казалось высеченным из камня, настолько жёсткими были складки у рта и нахмуренные брови. Перед ним на столе лежала пачка папирос. — Явилась, — произнёс он, и голос его ударил по ушам, как набат. — Ну что, нагулялась? Аня молчала, опустив глаза в пол. Чувствовала, как щёки заливает краска стыда, а горло сжимается спазмом, не давая вымолвить ни слова. — Я тебя спрашиваю, — отец поднялся, и табурет под ним скрипнул, отъезжая назад. — Ты где шляешься по ночам? Ты знаешь, сколько времени? — Папа, я… — начала она, но он не дал ей договорить, резко взмахнув рукой, будто отрубая воздух. — Молчи! — рявкнул он, и в этом крике было столько злости, что Аня вздрогнула всем телом, чувствуя, как предательская дрожь охватывает её с новой силой. — Ты что, гулящая? Ты зачем позоришь меня перед всей деревней? Думаешь, я не знаю, с кем ты там таскаешься по кустам? Думаешь, люди не видят? Мне уже все уши прожужжали, что твоя дочь гуляет, а ты, Григорий, сидишь и ничего не делаешь! — Это неправда, — прошептала Аня, но даже ей самой этот шёпот показался жалким и неубедительным. — Неправда? — отец шагнул к ней, и от него пахло табаком. — А что тогда правда? Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты гулящая. Он не ударил её, никогда не бил, но его слова были хуже побоев, они хлестали по лицу, оставляя невидимые раны. Аня стояла, боясь пошевелиться, боясь дышать, и в этот момент она поняла, что тайна, которую она носила в себе последние два месяца, больше не может оставаться тайной, потому что рано или поздно всё вылезет наружу, и тогда будет ещё страшнее. Прошло несколько недель, наполненных тошнотой по утрам, слабостью и постоянным, гложущим чувством тревоги. Аня старалась есть мало, чтобы не вызвать подозрений, носила широкие кофты, но мать, Нина Ивановна, женщина тихая и незаметная, всё поняла раньше, чем дочь решилась сказать. Она ничего не спросила, только однажды, когда они остались вдвоём на кухне, посмотрела на Аню и покачала головой, и в этом жесте было столько печали и понимания, что Аня не выдержала и разрыдалась, уткнувшись в материнское плечо. А потом был вечер, когда отец вернулся из райцентра, где он пытался найти того самого парня, Диму, который сбежал в город, как только узнал о беременности. Сбежал, не оставив ни адреса, ни телефона, ни даже записки. Просто исчез, растворился в серой мгле городских улиц, оставив после себя разрушенные надежды. Григорий Петрович вернулся мрачнее тучи. — Собирай вещи, — сказал он, войдя в комнату и даже не взглянув на брюхатую дочь, которая сидела на кровати, поджав колени к груди. — И чтоб духу твоего здесь не было. — Папа… — Аня вскочила, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Папа, подожди, я… — Я сказал, собирай вещи! — заорал он так, что задрожали стёкла в окнах. — Ты мне больше не дочь! Убирайся, и чтоб я тебя больше не видел!