— Я люблю другую, а ты воспитывай детей сама! — Мужчина ушел в закат без алиментов, а с...
— Я люблю другую, а ты воспитывай детей сама! — Мужчина ушел в закат без алиментов, а спустя 20 лет пришел... — Я люблю другую, а ты воспитывай детей сама! — Витя, опомнись. Кириллу семь лет, Полинке только пять исполнилось. У нас холодильник пустой, а на заводе зарплату второй месяц задерживают. Как я одна? На что? — А это уже не мои проблемы, Вера. С меня хватит этой серости, пеленок, твоих вечных щей и штопаных носков. Я мужчина, я жить хочу! Настоящей жизнью, понимаешь? А не вот этой вашей нищетой. На развод сама подавай, если приспичит. И на алименты даже не думай строчить — я официально нигде числиться не буду, найду как выкрутиться. Счастливо оставаться. Входная дверь захлопнулась с сухим, хлестким стуком, от которого в прихожей сиротливо звякнуло старое треснутое зеркало. На дворе стоял ноябрь тысяча девятьсот девяносто пятого года. За окном хрущевской двушки моросил липкий, холодный дождь пополам со снегом. В коридоре пахло сырой шерстью и дегтярным мылом. Вера стояла посреди кухни, сжимая в руках мокрое вафельное полотенце. Из детской, едва слышно шаркая шерстяными носками, вышли двое. Кирилл держал за руку младшую сестренку. Глаза у мальчика были взрослыми и темными, не по годам сосредоточенными, а Полина тихо шмыгала носом, прижимая к груди плюшевого зайца с оторванным ухом. — Мама, папа больше не придет? — тихо спросил Кирилл. Вера медленно опустилась на корточки, обняла обоих детей, уткнувшись лицом в их пушистые макушки, пахнущие детским мылом, и сглотнула подступивший к горлу колючий ком. — Не придет, сынок. Теперь мы втроем. Но мы справимся. Обязательно справимся. Жизнь не спрашивала, есть ли силы. Жизнь требовала платить по счетам, покупать ботинки на вырост, варить супы и проверять тетрадки по математике. Вера работала бухгалтером на городской автобазе с восьми утра до пяти вечера. В пять она бежала не домой, а в круглосуточную пекарню на углу улицы Советской — мыть полы и фасовать горячий подовый хлеб до полуночи. Спала по четыре часа на старом продавленном диване. Руки ее, когда-то мягкие и белые, покрылись мелкими трещинками от щелочного раствора и жесткой воды, под глазами залегли несмываемые синие тени. Виктор исчез как в воду канул. В городе говорили, что он уехал в областной центр с молодой продавщицей из ювелирного, потом крутил какие-то мелкие перепродажи на рынке, перебивался случайными заработками, выпивал и хвастался перед собутыльниками своей «вольной птичьей долей». Ни копейки, ни открытки на день рождения детям от него за все годы так и не пришло. Судебные приставы лишь разводили руками: имущества нет, прописки постоянной нет, взять нечего. А дети росли. Кирилл рано понял цену каждой заработанной копейке. В двенадцать лет он уже помогал дяде Грише в соседнем гаражном кооперативе: подавал ключи, отмывал в керосине замасленные детали карбюраторов, подметал яму. От него пахло бензином и металлическим цехом, но зато к первому сентября он сам купил себе и сестре добротные тетради, цветные карандаши и настоящий кожаный пенал. После девятого класса Кирилл поступил в политехнический техникум на автомеханика. Учился днем, по ночам работал на шиномонтаже. Парень обладал редким природным чутьем к механизмам: по звуку работы мотора мог безошибочно определить, где стучит клапан или сбоит зажигание. Полина росла тихой, усидчивой и сердобольной. Когда мать падала от усталости, девочка варила простой картофельный суп, гладила школьную форму и тихонько сидела с книгами у настольной лампы. Она окончила школу с серебряной медалью и поступила в медицинский колледж, а затем и на вечернее отделение медицинского института. Шли годы. Серая полоса бедности постепенно отступала перед упорным, слаженным трудом маленькой семьи.